Wednesday 1 August 2018

Антологии квебекской литературы - 38 - Альбер Лозо

Альбер Лозо

(1878-1924)

Вы только представьте себе, что почти всю свою жизнь, почти все отведённые вам сорок шесть лет жизни вы были больны чудовищно, что вы все эти годы провели в постели и видели мир только в окне своей комнаты. Много ли там увидишь... Представили? Ужаснулись? Что ж, давайте теперь поговорим о поэте Альбере Лозо.
Шарль-Жозеф-Альбер Лозо родился в Монреале 23 июня 1878 года. Он был старшим из одиннадцати детей, из которых только семеро пережило младенчество и детство. Его отец Жозеф Лозо занимал скромный пост во Дворце Правосудия в Монреале. Его мать, урождённая Адель Готье, посвятила свою жизнь детям и в первую очередь своему первенцу, у постели которого она провела более тридцати лет. Они жили в деревне Сен-Жан Батист, которая располагалась к северу от сквера Сен-Луи (где родился и жил Неллиган). Теперь это чуть ли не самый центр Монреаля.
Альбер учился в академии Сен-Жан Батист с 1886 по 1892, когда, после несчастного случая во время ребяческих игр, начали проявляться симптомы болезни, которые быстро прогрессировали. К своему четырнадцатилетию, он был окончательно парализован болезнью Потта, другими словами – туберкулёзным артритом позвоночника. С 1896 по 1904 год Альбер Лозо не встаёт с кровати вообще, он прикован к постели... нет, это совершенно невообразимо! В это время он начинает сочинять стихи, записывая их, положив на колени планшет с листами бумаги. «Я провёл девять лет в положении, когда голова и ноги были на одном уровне. Это научило меня смирению. Я рифмовал, чтобы убить время, которое тем временем убивало меня», - писал он своему другу (часть этого письма была воспроизведена в предисловии к его первому сборнику стихов).
«Из окружавшего его мира Лозо видел только то, что можно было увидеть из его окна, - писал друг Альбера, журналист Омер Эру, - И тем не менее, мне ни разу не пришлось услышать из его уст ни жалобы, ни горьких мыслей о его несчастной жизни.»
Разумеется, в таком состоянии Лозо не мог продолжать учёбу, не мог надеяться получить какую бы то ни было работу. Мне преставляется логичным, что он выбрал стезю литератора, поэта и журналиста. Друзья приносили ему книги, беседовали с ним. Он много читал, размышлял и переносил свои размышления на бумагу.
В 1900 году вышел коллективный сборник «Вечеров в замке Рамзей», в котором были опубликованы семь стихотворений Лозо. Поэт не мог присутствовать на заседаниях Монреальской литературной Школы, но он с 1904 года официальный член этой организации. После ряда хирургических операций, в 1904 году Лозо мог сидеть в специальном мягком кресле. В хорошую погоду ему могли в кресле выносить на балкон, на свежий воздух. Лозо с 1904 года сотрудничает с газетами «Националист» и «Канада» и другими монреальскими периодическими изданиями.

В 1907 году стараниями литературного критика Шарля аб дер Хальдена выходит сборник стихов Альбера Лозо «Одинокая душа» одновременно в Париже и в Монреале. Критика отметила эту книгу, назвав её одним из открытий года. Успех её был таков, что уже в следующем году вышло переиздание сборника. В Европе с удивлением узнали о существовании в Квебеке новой поэзии, свежей новыми ритмами и поисками новых тем, глубоко личных и общечеловеческих.
Лозо стал признанным поэтом, с мнением которого считались, чьи заметки и рассуждения о поэзии, публиковавшиеся в газетах, становились достоянием широкой публики, чьи стихи читались и заучивались наизусть. «Сердце моё отныне – открытая дверь для Вас, // Возлюбленная моя!// Решитесь ли вы войти?»

Поэма Лозо «Канада» удостоена премии парижского конкурса «Поэты Звонницы» в 1909 году. В 1911 Лозо избирается членом Королевского общества Канады. 11 июня 1912 года газета «Отечество» сообщает, что правительство Франции выбрало Лозо, сделав его официальным представителем французской Академии. Такой славе кто угодно позавидовал бы! В комнате Лозо регулярно собираются друзья поэта: «Его комната долгое время была местом встречи поэтов, где мы обменивались нашими открытиями и амбициями молодости,» – напишет сразу после смерти поэта Мадлэн (Анн-Мари Глэзон, писательница, одна из первых женщин журналисток, а впоследствии – издатель). «Собравшись вокруг него, мы долгие часы говорили о литературе и искусстве. Он направлял наш разговор, ставил разумные цели. И мы выходили от него обновлённые, сердем чище и душой выше!». Среди тех, кто часто бывал у Лозо – Эмиль Неллиган, до трагического вечера 9 августа 1899 года, Луи-Жозеф Дусе, Альбер Милетт, священник Жозеф-Мари Мелансон, более известный под псевдонимом Люсьен Рэнье, Шарль Жиль и его жена Гаэтан де Монрёй, а также Мари Жиль, сестра Шарля, которая была предана Альберу Лозо и навещала его чуть ли не каждый вечер до самой смерти поэта 24 марта 1924 года.


Мне кажется, что лучше всего о поэте говорят его стихи, а не домыслы литературоведов или современников. Переводчики, разумеется, не могут воспроизвести полностью все нюанся поэзии Лозо, но всё же те, кто участвовал в создании антологии «Поэты Квебека», в частности Михаил Яснов, дают нам какое-то представление о поэтическом наследии этого автора. Вот несколько переводов Михаила Яснова. Теперь, когда мы кое-что узнали об этом авторе, я надеюсь, что нам будут ближе и понятнее его стихи.

Из окна

Я узник сладких грёз, смягчающих тюрьму.
Я вижу из окна цветы, деревья, дали:
Вот первые лучи рассвета запылали,
И стёкла разожгли, и разогнали тьму;

Вот чёрный горизон – наперекор ему
Созвездья поднялись, светлы в своей печали;
Потом пришли дожди, потом снега упали –
Их тихие шаги слышны мне одному.

Я вижу бренный мир – в нём столько сил напрасных
Расходуется зря! Бессмысленный конец
Ждёт в этом мире всех: уродливых, прекрасных,

И мучаются все – и старец, и юнец,
И столько в нём больных, бессильных и несчастных –
И столько гордых в нём и доблестных сердец.

Я не могу сказать, что испытал катарсис, читая этот перевод, меня задевает выражение «смягчающих тюрьму», мне не жаль, что «напрасные» силы «расходуются зря», они ведь «напрасные», как ещё они могут расходоваться, но мне жаль, что концовка однообразна тройным повторение «и-и-и», можно было хотя бы противопоставить бессильным и несчастным гордых и доблестных, но это всё придирки и детали. Увы, именно эти мелочи и гасят стихотворение, превращая его в нечто обыденное. Нет в стихотворении Лозо ни «бренности» мира, нет «бессмысленного конца», а есть надежда и стихотворение заканчивается строчкой: «я вижу в их светлых глазах биенье отважных сердец». Получается, что переводчик обманывает читателя, предлагая ему сурогат поэзии Лозо. А читатель доверчив, он не станет сверять текст перевода с оригиналом.
А вот ещё одно стихотворение в переводе Михаила Яснова, которое могло быть продолжением первого:

Заря

Заря. Её приход провозглашают птицы,
И первый проблеск дня уже спешит родиться.
Белеет горизонт, едва-едва, впотьмах,
Но в городе ещё покой и сон в домах.
Полотнище небес всё тоньше – поглядите:
Краснеют что ни миг чуть розовые нити,
Вот-вот и облака багрянцем расцветут.
А королевское светило тут как тут –
Родился новый день. И ласточка взлетает,
И шум за окнами внезапно нарастает,
И колокольный звон, проснувшись вместе с ним,
Касается души дыханьем ледяным.

И опять я не согласен с трактовкой этого стихотворения, хотя мне нравится образ «полотнище небес всё тоньше», это здорово и в духе Лозо, но где, скажите на милость, у Лозо такие просторечья, как «тут как тут», «едва-едва»; и день у него не «спешит родиться», это вообще бред, извините, но главное – «касается души дыханьем ледяным» это что-то прямо противоположное  тому, что у Лозо «пока всё пробуждается вибрирует вдали начальный ангелус в пространстве утра свежем», свежее утро у Лозо, а не ледяное дыхание. Я так понимаю, что русская поэзия в своей массе пессимистична, а мышление переводчика слишком инерционно, вот и получается «ледяное дыхание» вместо «свежего».
Что может быть мучительнее долгих часов бездействия, если не занимать их мыслями, если не думать о близких, о друзьях, о возлюбленной, даже зная, что в таком состоянии о возлюбленной мечтать вредно? И всё-таки? Как жить? Как не впасть в отчаяние, не помутиться рассудком, не озлобиться на жизнь? Утро, день, вечер, ночь... и опять... и опять... час за часом, проведённые в постели или в кресле, практически без движения, в созерцании вида за окном.

Часы

Печален бой часов настенных,
Не устающих никогда.
Ни старость не берёт, ни тлен их –
Считают сутки и года.

Пусть дремлют люди и жилища –
Холодный маятник снуёт
И превращает в перелище
Минувший миг, минувший год.

А девушка, поодаль сидя,
Невольно слышит этот бой
И сокрушается при виде
Часов, стающих ей судьбой.

Бессмертны стрелки и жестоки
И разговоры их просты
О том, как быстро минут сроки
Недолговечной красоты.

Я не стану придираться к тесту этого стихотворения, хотя мог бы. При всех достоинствах переводов Михаила Яснова, увы, они подчас являют собой полную противоположность тексту стихотворения. Что жаль, очень жаль! Вот, например, короткое стихотворение Лозо «Зеркало» - образет «обратного прочтения» в переводе Яснова. В нём буквально всё воспринято наоборот. Давайте вчитаемся в текст Лозо:

Le Miroir (Зеркало)
La lune dans l’ombre
Semble un miroir clair
Élevé dans l’air
Au bout d’un bras sombre.

Мысль выражена поэтом предельно ясно: чья-то тёмная рука держит в вышине луну, которая напоминает светлое зеркало. А у переводчика – ничего подобного:

Бледною луною
Всё освещено –
Зеркало ночное,
Для кого оно?

Quelquun sest miré
Au miroir d’opale,
Et le profil pâle
Lors est demeuré.

Кто-то посмотрелся (очень специальный глагол во французском se mirer, означающий, среди прочего, «смотреться в то, что может отразить : полированный камень или стоячая вода, например) в опаловое зеркало и с тех пор бледный профиль запечатлён в нём. Тут у Лозо накладочка, которую почувствовал переводчик: если кто-то смотрелся, то запечатлённым мог быть только «фас», ну, или на крайний случай «полуанфас», но уж никак не профиль.

Кто в него глядится
В этот поздний час?
Что в нём отразится –
Профиль или фас?

Вот только не настоящее и не будущее время использует Лозо, а прошедшее: посмотрелся и с тех пор запечатлён.

Et plus rien n’efface
Au luisant miroir
Errant par le soir,
L’immortelle face.

И ничто не может стереть с мерцающего зеркала, блуждающего по вечерам, бессмертный лик.
Разумеется, найти точный эквивалент этим стихам практически невозможно. Вот, что предлагает Яснов:

Всё одно и то же –
Светит что ни миг
Стёртый и расхожий
Безымянный лик.

Бог с ним, с принципом рифмовки «авва», хотя и он значим в этом стихотворении, но самый смысл последнего четверостишия – бессмертность лика возлюбленной (sic!) подменена на какую-то стёртую расхожую монету, поэтический шаблон. Опять пессимизм берёт верх в переводе, тогда как в оригинале – восхищение!
Потому и называют Лозо «светлым» поэтом в противоложность Неллигану. И поэтому интересней было бы выбрать для перевода не абстрактные зарисовки Лозо, а стихотворение с посвящением, «личное» стихотворение, например, обращённое к Неллигану, написанное уже после заключения Неллигана в психиатрическую клиники, в некотором смысле «посмертное» стихотворение, своего рода некролог, итог жизни поэта.

Эмилю Неллигану


Ты, сверкая, всходил, опьянён идеалом,
Восхищён красотой, в светозарную высь,
Гордый силой своей, презирая корысть,
Всё отринув, особо – совет, мол, довольствуйся малым.

Ты хотел быть всех выше, во чтоб то ни стало,
Чтоб усильем гигантским крыла вознеслись
К той лазури святой дух мятежный и мысль,
Но, достигнув почти, ты почувствовал вялость.

Взглядом обнял простор; те лазурные дали
В твоё сердце усталось и тяжесть вливали,
Твои крылья тебя удержать не смогли.

Что ж, ты очи сомкнул, крылья сами сложились,
О, судьба! В бездну – камнем. Напрасными были усилья.
Ты, орёл королевский, орлы не имеют могил.

Лозо был уже достаточно известным поэтом, когда он начал сотрудничать с газетой Анри Бурасса «Обязанность», первый выпуск которой вышел в январе 1910 года. Он поставлял для этой газеты так называемые «билеты», т.е. поэтические раздумья на самые разные темы, иногда стихи, иногда стихи в прозе, эссе социологического или философского толка. В них не было великих идей или перспектив, позволяющих увидеть общую картину общества. Это были заметки о нравах, ощущения, состояния духа, поэтические мечтания. Теперь это вылилось бы в какой-нибудь блог и растворилось бы в море подобной продукции, но тогда – это было в новинку. Одновременно это показывало демократические взгляды Бурасса на журналистику и его желание помочь материально семье Лозо.
Похоже, что сам Лозо не был смиренным затворником, который только и знает, что вид из окна своей комнаты. Нет. Множество свидетельств говорит о широких интеллектуальных горизонтах Альбера Лозо, пусть книжных или газетных, пусть понаслышке.
Много места в его «билетах» занимает природа. И то, что он мог увидеть из окна, было достаточно для его пытливого ума:
День светел, как радостная улыбка. Пространство кажется скопищем дрожащего света в головокружительных небесах. Снег на квадратной крыше сияет, как свежевыстиранные простыни, на которые  падает серебрящаяся мука. Тонкий слой льда после нерешительного, мелкого дождика, улица кажется застывшей, как река, ждущая апрельского половодья.
В лучах полуденный звон.
Раскатистый час жужжит деловитой осой. По прозрачной дороге стёкол великолепие дня входит в комнату с раздвинутыми занавесками.
Природа приходит к нему благодаря чувствительности его друзей. Лозо часто использует их наблюдения в своих заметках, делая это своего рода литературным приёмом:
«Вот уже и осень. Я буду грустить и мечтать в тени деревьев,» - вздохнул мой приятель.
- Гора совсем рядом, сентябрьские полудни хороши. Мне нравится разнообразие листопада. Я, как Верлен, предпочитаю разнообразие, нюансировку цвета...

Мы ни с коем случае не можем сказать, что Лозо был отрезан от мира, даже если его тексты не связаны напрямую с политикой или экономикой того времени. Его интерес – это прежде всего художники и артисты, и в первую очередь – поэты. Среди его заметок довольно стихов, говорящих о стихах же:
Вот на листе бумаги строчки,
Написанные только что,
Для них открыт любой простор,
Им я почти не нужен... точка!

Лозо не столько стремится объяснить процесс стихосложения, сколько встать на защиту поэтов и их прав. Часто он это делает с лёгкой иронией, что тем более приятно. Впрочем, порой эта ирония кусает по настоящему:
«С тех пор, как я перестал изъясняться стихами, я зарабатываю гораздо больше денег, - говорил мне мой товарищ, - Торговцы чем угодно готовы платить за мою прозу и платят хорошо за то, что я с большой помпой расхваливаю их товар.»
А дальше тон Лозо становится ещё жёстче:
«Что касается меня, - продолжал он, - то я, хоть и не без труда, перенял жирный стиль толстенных овощей, которые заполняют собою газеты. Подчищать синтаксис приносит ещё меньше дохода, чем следовать поучениям совести. Я заметил, что лучше всего покупаются фразы с отвислым брюхом. Глаголы как обычно главенствуют, как главенствуют кишки, если они не тонкие, или, скажем, сычуг!»
Разумеется, это всё относится к критике его эпохи, того «общества торгашей», о котором говорил ещё Кремази. И опять Лозо предоставляется слово «одному из друзей»:
«Через пять тысяч лет – или через столько лет, сколько ты можешь себе вообразить, - угадай, что найдут на месте теперешнего Монреаля? Когда вся эта мерзость низвергнется... когда утихнет весь этот шум... Найдут канализационные трубы, железные балки, замки свода и краеугольные камни, а ещё кости, человеческие, которые так похожи на кости скота. И всё это будет перемешано смертью, как сейчас перемешано жизнью.»
Интересно, почему он не говорил это всё от своего имени? Боялся цензуры? Почему? Ведь его записки как бы вне времени, потому они и читаются по сю пору с тем же интересом. Их время не берёт, потому что написаны они высоким слогом, но не вычурно, с большим достоинством и без заигрываний с читателем. Его наблюдения стоит почитать, хотя бы для общего развития.

За белыми стёклами

Сказать, что ничего не видно – было бы преувеличением; надо, особенно, когда пишешь, «scripta manent» - скрупулёзно следовать правде жизни.
Сначала видно только нечто полупрозрачное белое, подобное муссу из замороженной ясности, тонкое, цветущее. Лучи, проходящие сквозь него, как будто вымочены в молоке.
Виден ещё каким-то наитием искрящийся за стёклами восторг, притушенный и отдалённый, но тем не менее такой близкий.
Видны ещё картинки, нарисованные инеем на стекле, а они все – цветы, что ни узор. Когда зима делает оттиск на оконном стекле, он – само волшебство для наших глаз. Ни одна кисть не может передать этот жемчужный свет, эту беспорочную холодность, ни тем более ту «затаённую мысль» ослепительного солнца. Лазурь не проступает, не видны её оттенки, но чувствуется, как она смешивается, сплавляется с другими цветами, так вибрируют на стекле её отблески. Это уравновешенное лучение, бледное и светлое, которое просеивается через невидимые занавески в спальню, где спит больной.
За белыми стёклами есть улица, которая подобно реке выносит медленные волны света. Можно подумать, что от неё поднимает дымная белизна, снежные испарения. Я замечаю это через уголок окна, который не тронут изморозью.
Но я совру, если начну выдумывать, что вижу ещё что-то.
Я слышу звонки и звоночки всех тонов и, иногда,  крики.
Вообще-то мне достаточно созерцания этого белого окна, которое прекрасней самых очаровательных девушек в белом, хотя мне нравится смотреть на девушек в белом. Но никогда мне не смотреть на девушек так пристально, как я могу смотреть на своё окно час за часом; ему это безразлично, что, может быть, жаль!
Но если только представить, что ночному ветру прийдёт фантазия изобразить на моём окне такую прекрасную белую деву, то каково будет моё удивление, когда я проснусь наутро!
Но такого счастья поди дождись!



No comments:

Post a Comment