Антологии квебекской литературы - 52 - Альбер Лаберж

Почвеннический роман и его антитеза

Мы теперь говорим о довольно сложном периоде в истории квебекской литературы, периоде, который охватывает тридцать пять лет (1895-1930), начинающийся с создания Монреальской литературной Школы и заканчивающийся с её исчезновением. Об этом периоде можно говорить, как о периоде становления современной квебекской литературы. В начальном периоде (1534-1759) мы говорили в основном о записках путешественников, о реляциях отцов церкви, об исторических и о философских очерках, а также о фольклоре. В разговоре о периоде Завоевания и постепенной, весьма условной, но все же эмансипации Квебека (1760- 1895) мы говорили о первых настоящих литературных произведениях (замысел, выдуманные персонажи, стилистические изыски), которых было ещё слишком мало, о поэзии патриотического романтизма, о развитии журналистики и об исторических трудах Гарно, в которых отразились национальные особенности квебекского общества.

Почвенническая литература была логическим продолжением общей тенденции в литературе Квебека: истоки её в народной поэзии, которую восприняли первые писатели, литературно обработали сказки и легенды, бытовавшие в устном творчестве и пришедшие из Франции, но претерпевшие изменения, связанные с условиями жизни первых поселенцев. Влияние церкви на поэзию и прозу Квебека той поры не подлежит сомнению, более того, многие писатели и литературные критики сами были священниками. Политическая зависимость от Англии и врождённое свободолюбие квебекского народа тоже наложили отпечаток на все литературные жанры, что касалось в первую очередь поэзии и в последнюю – прозы. Удивительно, но настоящие почвеннические романы, ставшие классикой Квебекской литературы, были созданы после тридцатого года. Поэтому многие литературоведы предлагают расширить период почвенничества вплоть до 1960 года, до начала «тихой революции» в Квебеке. Об этом мы поговорит позже, а пока мне хотелось бы обратить внимание читателей на удивительный парадокс квебекской литературы: романы, пародирующие почвенническую литературу, высмеивающие идилическое видение крестьян, были созданы прежде настоящих романов на темы сельской жизни. Интересно и то, что «настоящие» почвеннические романы идеализмом уже не страдали.

Завершая разговор о периоде Монреальской литературной Школы, мы коснёмся творчества двух замечательных авторов, которых можно смело назвать «анти-почвенниками»: Альбер Лаберж и Родольф Жирар.

***

Альберт Лаберж положил почти двадцать лет на написание этой довольно скромной, тоненькой книжечки (140 страниц карманного формата в переиздании 1993 года; издательсто TYPO, Монреаль). Фрагменты романа «Сквин» стали появляться в печати с 1903 года. Появление главы «Сено» в 1909 году в еженедельнике «Неделя» вызвало громы и молнии со стороны тогдашнего архиепископа магистра Брючези. Подробно об этом можно прочитать в книге «Словарь цензуры в Квебеке. Литература и кино», издательство Fides 2006, Монреаль. В 1918 году роман был завершён и издан, но очень осторожно, всего 60 экземпляров, которые автор раздал друзьям. Этот роман прошёл совершенно незамеченным (Камль Руа даже не упоминает его, говоря о Лаберже в своей «Истории франко-канадской литературы» (1930)!). Только в 1962 году Жерар Бессет (о! Это величина. Мы будем говорить о нём подробно в разделе, посвящённом «тихой революции») опубликует семь глав из романа «Сквин» и несколько рассказов в «Антологии Альбера Лабержа». А полная версия романа увидит свет только в 1973 году.

В этом романе нет интриги, нет настоящей истории главного персонажа. Мы видим хронологически выстроенные зарисовки с натуры, объединённые тем, что почти во всех рассказах так или иначе говорится о Сквин. Глава четвёртая, самая короткая, объясняет, почему роман так назван:

Полима писалась по ночам. Случалось это каждую ночь. Наутро её ночная рубашка и её простыни были насквозь мокрые. Отправив близнецов в школу, Масо, летом, сушила матрасик, набитый соломой, на солнце, на хлебной печи; зимой – на двух стульях рядом с буржуйкой. В школе, потому что от неё воняло, её прозвали Сквин. Слово это ровно ничего не значило, звучало чем-то отдалённо напоминая то ли свинью, то ли скунса, что, возможно, восходило к происхождению языка, к прасловам.

Однако, прозвище прилипло.

Мы наблюдаем историю семьи Дешам на протяжении пятидесяти лет. Сквин присутствует не во всех главах, некоторые главы вообще не имею прямого отношения к истории Сквин и её семьи. Читая роман, невольно испытываешь ощущение наброска, никогда вся картина не бывает прописана досконально, как если бы у автора не было чёткого плана, но зато полным полно разного рода наблюдений, пускай случайных, но всё сгодится... и вот, пожалуйста, роман!

Роман начинается осенью 1853 года. У Дешам, Юржель и Масо, уже трое детей, Раклор, Тифа и Шарло, когда появляются близняшки Каролин и Полима. Они ходят в школу, изучают катехизис, в двенадцать лет – первое причасти, затем конфирмация следующей весной. Всё – как заведено. Всякого рода неурядицы начинаются в школе. Сквин не до уроков, из-за неё выдворяют из школы милую, добрую молодую учительницу.

«В шестнадцать лет Сквин была очень рослой девочкой, вернее – здоровенным битюгом – рост, плечи, фигура, выражение лица, жесты, манеры и даже голос были мужскими.»

В двадцать лет Каролин выходит замуж. На Сквин претендентов, разумеется, не нашлось. Шарло и Сквин будут жить с родителями. С годами Сквин становится всё хитрее и злее: вот она утопила щенка в пруду, вот обворовала калика. В двадцать лет Каролин выходит замуж. На Сквин претендентов, разумеется, не нашлось. Шарло и Сквин будут жить с родителями. С годами Сквин становится всё хитрее и злее: вот она утопила щенка в пруду, вот обворовала калика.

Родители решили построить отдельный дом для Шарло, младшего из сыновей, который остался холостяком. Шарло захотелось влезть на крышу, чтобы украсить букетом её конёк; он упал с крыши и стал калекой. С тех пор его прозвали Сломанный. Он действительно «сломался» окончательно.[1]

Пора сенокоса. Проливные дожди грозят погубить урожай.  Дешам наняли работника и работницу, чтобы поскорее управиться с сенокосом, когда дождь перестанет и трава слегка просохнет. В одну из дождливых ночей Шарло переспал с работницей. Это, собственно говоря, и была та глава, которая так потрясла магистра Брючези, что он запретил публикацию романа и пригросил Лабержу отлучением от церкви. Конечно, мы не можем обойти стороной эту главу. Вот отрывок из неё:

Старик Дешам нанял двух работников: Багон-Косца и Ирландку, бродяжку, которая тем и подрабатывала. Это была рослая сорокалетняя женщина, сухая и жёлтая, которая, когда не было работы, напивалась джином вдупель. Но в работе она не уступала мужику, а получала за работу вдвое меньше[2].

(...) Дешам косил траву как одержимый. Сквин сгребала, Багон метал снопы, а Шарло и Ирландка грузили снопы в телегу. Дело было в пятницу.

Жара стояла такая, что и люди, и животные потели и от них разило этим сильным звериным запахом. Он привлекал мух и они набрасывались и грызли всех нестерпимо. Яростный полдень звенел кровью.

В полях со всех сторон высились стога сена на телегах. Чёрная фигура метальщика стогов  чётко вырисовывалсь на фоне ясного неба. Багон, который уже несколько минут что-то невнятно бормотал, воткнул вилы в землю и отошёл за стог. С высоты телеги Ирландка заметила, что Багон дрочит, и стала сыпать пошлости. Но Багону было не до неё, его трясло в сладком спазме.

Шарло и ирландкая смеялись, надрывая животики, и рассуждали об увиденном словами, от которых им самим становилось неловко.

Наутро опять зарядил дождь. Ирландка, получив аванс, ушла за бутылкой джина. Вернулась она уже ночью пьяная до полусмерти.

С начала сенокоса Шарло спал в амбаре на сене. Он спал сном праведника и вдруг проснулся: ирландка вздыхая и постанывая лезла по лестнице на сенник. Шарло не мог поверить, что у неё получится взобраться наверх. Услышав, как она энергично чертыхнулась, он понял, что её нога соскользнула с перекладины. Он даже подумал, что этак она может грохнуться на молотилку. Но, ценой неимоверных усилий, они всё-таки вползла на верхние полати и хриплым, пьяным голосом позвала:

- Шарло! Шарло!

- Чего тебе? – спросил он.

Она пошла на голос, ноги её вязли в сене, её шатало на каждом шагу. Она рухнула рядом с ним, в грязных мокрых юбках, дыша перегаром. Спирт разгорячил её, всё её нутро горело огнём. Шарло тоже вспыхнул, возбудился так, что сам удивился. Его тридцать пять лет воздержания, его одинокие ночи на старом жёлтом диване сгорели в эту ночь в безудержном огне сладострастия и похоти. Ему было не удержать стонущего желания. Никогда прежде он не был с бабой, желание его, вопия, повелительно требовало немедленного утоления. Целая свора дурных видений, от которых его бросало в жар, проносилась перед его глазами, сотрясая его. Безмерное одиночество и тени такие густые, каких не было и до создания солнца и прочих звёздный миров, охватили их обоих. Дождь бил по крыше амбара, пел свою монотонную жалобу, а заунывное и мрачное страдание лягушек слышалось, как призыв отчаяния.

И Шарло навалился на неё.

И свершилось то, что было предписано его расе.

Это было его единственное любовное приключение.

Ничего особенно порнографичного современный читатель в этой главе не усмотрел бы, но в начале ХХ века в Квебеке такой натурализм казался немыслимым.

Вернёмся к главному персонажу романа. У Сквин с годами характер стал совершенно невозможным. Она только и делала, что подсматривала за всеми и обо всём доносила священнику. Чтобы отомстить ей, Раклор и Тифа, её братья, сжигают яблоневый сад семьи Дешам. Её старый дядюшка приезжает из Калифорнии, через две недели он из-за неё повесится.

Проходит время. Папаша Юржель впал в детство, умер.  Мать, Шарло и Сквин решают с хутора перебраться в деревню. Теперь Сквин может осаждать священников, стоит им несмотрительно выйти за пределы церковного двора. Мать Полимы терпеливо ждёт смерти.

Конец романа всё же заставляет удивиться. Шарло в деревне оказывается ещё более обездоленным, чем он был на хуторе. Его мысли полны раскаяния: «И так будет всегда, за годом год. Он отказался от земли, думая отдохнуть, вкусить от радостей жизни, а нашёл только тоску, смертельную тоску, которая грызла его изнутри. Он не живёт уже; он только ждёт смерти. И, пока семья Буржи уписывает за обе щеки белый воздушный хлеб, Шарло, чувствуя вечер своей жизни, когда мглистый вечер наползает на деревню, Шарло с горечью вспоминает дни, когда, после выматывающей работы, он валился на старый жёлтый диван и ужинал хлебом, тяжёлым, кислым и горьким хлебом, который отец крестил ножом, прежде чем отрезать ломоть.»

Роман Альбера Лабержа «Сквин» рисует довольно мрачную картину деревенской жизни. Нет ни одного персонажа, который был бы хоть сколько-нибудь симпатичен. Перед нами галерея портретов уродов и дебилов. Сама Сквин – воплощение уродства, не только физического, но и морального: она туповата и вместе с тем мстительно хитра, она разносит сплетни и клевещет на всех, подсматривает, подслушивает, а потом всё перевирает. Создание злобное и отталкивающее. Её братья – пьяницы. Другие персонажи не лучше. Калечные, недалёкие, подобные Шарло, они не вызывают никаких добрых чувств. Все двуличны, все с изъяном; кюре любит приложиться к стаканчику, кто побогаче – бесчестны, есть жестокие донельзя, есть ничтожества, сироты, идиоты, которые мучают животных. Тупость, жестокость, страдания и смерть – вот удел этих несчастных.

Лаберж не описывает собственно труд на земле, возделывание полей и сбор урожая, но, похоже, что это у них получается, если судить по тому, что отец Дешам сумал купить землю каждому из своих сыновей и даже выстроить красивый дом для своего младшего. Но одна фраза возращается, как лейтмотив, и она всё говорит о «богатстве» этих людей: « Он ужинал кислым и горьким хлебом, помеченным крестом». Церковь никак не помогает крестьянам, природа тоже против них... никакой сельской идилии нет в этом романе, а только дожди, болезни, насекомые, пожирающие урожай. Стоит детям отдалиться от домашнего очага, как жизнь становится невыносимо гнусна. Картинки романа совсем не буколические: «Год выдался из рук вон поганый. Уголь продавали мелкий, как пыль. Хлеб уродился такой, что только свиньям. Тридцать приходов вокруг ели тяжёлый, пресный хлеб, который не выпекался и тянулся, как паутина, когда его ломали. Хуже всего было то, что урожай не задался, и крестьяне, понурясь, думали о том, что близок срок, когда надо будет платить по счетам.»

Религия, семья, прославление старины, апология крестьянской жизни, возвеличивание предков, передача и принятие наследства – ничего из рецепта почвеннического романа, зато в романе Лабержа есть интересные этнологические наблюдения: выбор сельского старосты, обмолот зерна, сельская ярмарка, кастрация быков, чтение газет...

Так что ж, Сквин – совершенно антипочвеннический роман? Не стоит торопиться с выводами. Вот семья Леконт, которая готова поделиться хлебом с Дешамами: «Сквин тогда отправилась к Леконтам, чтобы поменять свои кисло-горькие буханки, тяжёлые, как песок, на румяные, лёгкие караваи. Добрые Леконты согласились и, когда Сквин ушла, скормили курам этот неудобоваримый продукт.»

Известно, что финал романа может всё поменять. И вот Шарло, нытик и дурачок, которому стало тошно в деревне, размечтался о прелестях прежней жизни. И этот поворот, похоже, противоречит всем построениям Лабержа на протяжении всего романа. Шарло и не замечает, как ноги сами ведут его на отцовский хутор, на родительскую землю. А там новый хозяин чинит крышу амбара. Шарло решает помочь ему. Взобравшись на крышу, он смотрит на поля вокруг и чуть не плачет: «С высоты амбара Бужи и Шарло осматривают окресности. Они видят фермеров на полях. Одни развозят навоз, другие пашут, те чинят забор, а эти сажают яблони. Вон один ставит сарай, а другой подновляет мост через ручей. Всюду – работа, дела, жизнь.»

А потом готовят ужин: «Хозяйка, живая, радушная, светлая сделала омлет на сале и поставила на стол высокий белый хлеб, тёплый, пахучий, приготовленный утром, но который она только что вынула из печи. Шарло жевал его с достоинством, тяжело». Это не тот кисло-горький тяжёлый хлеб, которым всегда питались Дешамы.

Как объяснить этот идилический финал? Получается, что новый хозяин добился того, чего не могли добиться Дешамы? Надо ли думать, что Альбер Лаберж захотел как-то высветлить написанный им мрачный портрет крестьянской жизни? Мне так не кажется. Я думаю, что взгляд Лабержа устремлён дальше, чем только описание крестьянского быта, что его видение шире, что ярлык чёрного рыцаря антипочвенничества ему не подходит, что доказывают его многочисленные новеллы, рассказы, заметки. Лаберж – пессимист, он не только против почвенничества, он и против города, против модернизма, против всего на свете. Он не верит ни в любовь, ни в сострадание, ни в счастье, ни в доброту...  Шарло был несчастен на хуторе, и он несчастен в деревне, он был бы таким же несчастливым и в городе.

«Городские» рассказы Лабержа, зарисовки в духе Чехова, но мрачнее, доказывают это. Мне хочется привести в пример только один короткий рассказ Лабержа о горожанине, который...

Впрочем, вот он:

Мужчина не обратил бы на неё внимания на этой плохо освещённой улице, если бы она, проходя мимо, не улыбнулась ему. Если женщина вам улыбается, даже если вы не знакомы, особенно, если вы не знакомы, то это как молчаливое приглашение. Неопределённость, сомнение остановили его, сбили с шагу. Улыбка незнакомки в тёплый сентябрьский вечер на этой тёмной улице подействовала на него, как тормоз. Он обернулся, она тоже. И снова она улыбнулась ему. Он не мог решить, уступить ли соблазну, пойти за ней, узнать, что прячет она под одеждой, какие плотские радости или продолжить его ночную прогулку ?  Денег в кармане маловато, только до субботы и только на еду, а сейчас среда. Разум советовал идти дальше, оттолкнуть эту слишком скорую и ненадёжную радость, сохранить копеечку, которая ему, конечно, важнее. Но разве слушают доводы разума в тёплый сентябрьский вечер, когда женщина улыбается вам на плохо освещённой улице ?  Скотина побеждает, побеждает трепет плоти, и он вернулся, догнал женщину, которая шла очень медленно, ожидая, решится ли он на знакомство с ней.

-          Ты даже не представляешь, чего мог бы лишиться, - сказала она, когда он оказался рядом с ней.

Эти слова подстегнули его воображение, которое тотчас принялось рисовать нечто недозволенное, нечто необыкновеное. Ему хотелось поскорее прийти на место. Они шли бок о бок по улице, потом свернули на другую, потом ещё.

-          Мы пришли, - сказала она, указывая на старый каменный дом с афишкой на фасаде : Комнаты на съём.

Уж конечно не миллионеры снимали здесь комнаты. Все съёмщики стремились заработать на кусок хлеба, на крышу над головой, на одежду, чтобы хоть как то прикрыть изъяны их анатомии. Одежда хорошая штука не только потому, что хоть сколько-нибудь согревает, она ещё прячет все уродства человеческого тела. Мужчина, впрочем, об этом не думал. Он вообще в тот момент ни о чём не думал. Всё его существо занимал образ девушки, выскальзывающей из платья. А ступени стёрты так, что краски вообще почти не осталось. От  входа чувствовалось, что клетушки здесь разнесчастные в этом убогом доме. Из сумочки девушка достала ключ, открыла дверь.

-          Заходи, - сказала она.

В глубине коридора оказалась лесенка вниз, в полуподвале эта бедняжка предлагала свои лакомства. Чтобы рассеять тягостное впечатление погреба и перейти поскорее к делу, она снова улыбнулась :

-          Знаешь, это легче, чем вырвать зуб.

Расплатившись заранее и уже раздеваясь, он сказал ей :

-          Завтра мне надо подняться в семь. Я-то работаю, мне надо быть в конторе к восьми.

Она не стала возражать, что она, мол, тоже работает день и ночь. Мужчины этого не понимают. Она сказала только :

-          Так рано. Я встаю в десять, завтракаю в одиннадцать.

-          Это твоё дело, - заметил он, - живи, как знаешь.

Когда они совсем уже легли в постель, постоялец в соседней комнате принялся играть на аккордеоне. Это было совсем не кстати, играл он занудно и это раздражало. Убивала всякое настроение такая музыка. Они подождали полчаса, пока концерт не закончится. Конечно, он уже несколько перегорел, настроение было уже не то.

Вожделенные мгновения проходят быстро. Он заснул глубоко, точно провалился в сон. Среди ночи он вдруг проснулся и, чувствуя кого-то рядом с собой, удивился, не сразу припомнив, где он. А вспомнив, он снова провалился в забытье. Ещё через какое-то время он открыл глаза и посмотрел на часы, которые оставил на стуле возле кровати. Семь часов. Надо было вставать, пора идти на работу. Натягивая штаны, он смотрел на дремавшую партнёршу. Так странно, но утром она ему совсем не глянулась. Честное слово, она показалась ему неприглядной, антипатичной. Похоже, вчера вечером он не разглядел её как следует. На улице было темно и ему в голову не пришло изучать черты её лица. Он пошёл за ней не раздумывая, как если бы она была единственной женщиной на земле. Он отдал ей деньги, которые нужны были ему самому, чтобы не голодать до субботы. Разве разумный человек поступил бы так ?  Очевидно, что теперь ему придётся занимать деньги, а среди тех, к кому он мог обратиться, были такие скоты, что, нисколько не смущаясь, могли и отказать. Он размышлял об этом всё так же тупо разглядывая спящую девушку. "Да она и вправду просто уродина", - сказал он себе. "Ослеп я, либо совсем свихнулся, вот так связаться с этой шлюшкой. А кроме того, будет просто чудо, если я не заполучил от неё какой-нибудь дряни…" От этой мысли он встревожился, почувствовал себя несчастным, предвидя множество напастей. Да, такое случается даже чаще, чем можно предположить. "Придурок, какой я несчастный придурок", - терзал он себя, - " что если я заразился, тогда надо будет бегать по докторам, по аптекам, принимать лекарства, которые стоят кучу денег, вот как оно может обернуться". Он уже видел шприц и слышал вонь лекарств. Теперь он люто ненавидел эту девку. "Взять с меня три доллара ! Сказать, что ночь с ней стоит три доллара! Три поджопника ей она стоит!" Поправляя перед зеркалом трюмо галстук, он заметил в стакане вставные челюсти, как если бы она поставила с вечера в стакан розу. "Ах, сука! – взорвался он где-то глубоко в желудке, - У неё даже зубов своих нет!" Он выложил три доллара, всё, что у него было, чтобы провести ночь с женщиной, у которой даже нет зубов! Он напялил шляпу на голову, бросил ненавидящий взгляд на лежащую в кровати женщину, схватил её протезы вместе со стаканом, вышел, поднялся по лестнице, сделал несколько шагов по улице и, заприметив бак с мусором, в бешенстве бросил туда, в груду мусора и отбросов стакан со вставными челюстями.

Этот рассказ Альберта Лабержа восхитил меня своей лаконичностью, простотой фабулы и приглашением к размышлению. Рассказ мог бы называться "Месть", потому что речь ведь идёт именно об этом. Мужчина, имени которого мы никогда не узнаем, отомстил и отомстил очень жестоко, но за что – остаётся вопросом. За то, что у него не стало трёх долларов (по тем временам сумма действительно достаточная, чтобы кормиться три дня), за то, что он не получил того наслаждения, которое рисовало ему воображение, за то, что теперь придётся просить в долг у людей, которые ему неприятны. Из всего этого складывается безотрадная картина жизни не только двух героев рассказа, но и всего мира, в котором жил Альбер Лаберж и который был довольно обширен. Этот сосед, наяривающий на аккордеоне, этот дом, в котором живут отнюдь не миллионеры, тёмные улицы, мусорные баки.

В завершении мне хотелось бы привести один параграф из «Антологии Альбера Лабержа» (1963), Жерара Бессета, о которой мы уже упоминали:

«Даже если каждая сцена (в романе «Сквин»), взятая отдельно, кажется приемлемой, в своей совокупности все сцены романа показывают такую массу кретинов, невежд, злобных варваров, подонков, вместе эти сцены показывают столько нищеты, несчастья, скудоумия, что читатель невольно настраивается скептически по отношению ко всей книге. Он скептичен не потому, что не верит в возможность существования такой семьи, такой совокупности людей; говорят же, что реальность порой превосходит любую фантазию, читатель скептичен эстетически, так сказать, литературно. Он говорит себе, что, если даже такое собрание баранов и ослов возможно, то оно должно быть чем-то обусловлено: исторически, социально, экономически, наследственно и т.д. В самом деле, не достаточно только возражать всему, что было написано прежде нашими почвенниками, чтобы произведение стало по-настоящему «правдивым». В большом литературном произведении, чем более «особенны» персонажи, будь они написаны исключительно розовыми или чёрными красками, всё равно, тем более они требуют объяснений или иллюстраций, чтобы стать убедительными, достоверными. Пусть эти объяснения будут внешними, определямые самим писателем, как, например, у Бальзака, пусть они будут внутренними, психологическими, похожими на самокопание персонажей Достоевского – это всё равно. Главное, чтобы они были. Если бы Лаберж, подобно Золя в «Жерминале», показал нам экономические и социальные условия, которые настолько изуродовали бы героев его романа, выявили бы самые мерзкие их инстинкты, мы бы даже бровью не повели, приняли бы всё на веру. Но он (Лаберж) этого не показывает. Его роман и слишком длинен и слишком короток. Ему не хватает сильной идеологии, которая поддерживала бы его, давая общую картину, позволяя понять суть и единство всех персонажей в исторической перспективе. Вот почему, несмотря на интенсивность текста, несмотря на его насыщенность в отдельных главах (...) «Сквин» остаётся романом, который нельзя поставить в один ряд с такими шедеврами квебекской литературы как «Тридцать акров», «Счастье по случаю», «Пыль над городом» или «Агагук»[3].

---

[1] Мне кажется, что роман «Сломанный» (1964) Жака Рено, который теперь считается «классическим» в литературе Квебека, происходит от персонажа Лабержа.

[2] В начале двадцатого века в Квебеке женщина не имела никаких прав и была счастлива заработать хоть что-нибудь (прим. переводчика, т.е. моё)

[3] Обо всех этих романах и их авторах мы станем говорить в номерах «Квебекских Тетрадей», которые будут посвящены двум следующим периодам в литературе Квебека.

Антологии квебекской литературы - 16 - Пьер-Жозеф-Оливье Шово

Пьер-Жозеф-Оливье Шово

(1820-1890)

Это был адвокат, литератор, политический деятель, судья и профессор-юрист.  Литератор в этом списке мог бы оказаться на последнем месте, если бы роман «Шарль Герэн», написанный Пьером-Жозефом-Оливье Шово, был одним из тех преходящих явлений, о которых с лёгкостью забывает «неблагодарное» потомство. Расскажем подробней об этом человеке и о его романе, не будем неблагодарными.

П.-Ж.-Оливье Шово родился в Шарлебурге, северном пригороде Квебека 30 мая 1820 года. Отца, Пьера-Шарля, Оливье практически не знал, потому что тот умер, когда сыну было четыре года. Мать, Мари-Луиз Руа, вернулась с сыном в отчий дом. Её отец был богатым зерноторговцем. Жозеф Руа позаботился, чтобы у его внука было счастливое детство, благополучное отрочество, осмысленная юность и блестящая карьера в зрелые годы.

Что ж, богатство открывает все двери. Соучениками юного Шово  были Эльзеар-Александр Ташро (одна из самых значительный фамилий Квебека), Люк Лётелье, в будущем лейтенант-губернатор Квебека. В более зрелые годы Шово сдружился с Франсуа-Кзавье Гарно, о котором мы уже не раз упоминали в разных контекстах и о котором будем подробно говорить в ближайших выпусках «Квебекских Тетрадей».

В дни восстания Патриотов, Шово было 17 лет; события эти захватили его воображение. Шово не мог остаться в стороне. Шестого апреля 1838 года в «Канадце» он опубликует свою первую поэму «Восстание». В дальнейшем его сотрудничество с газетами продолжалось и особо стоит отметить другую его поэму «Прощание с сэром Джоном Колборном», тем самым, который жесточайшим образом подавил восстание Патриотов. Понятен тон этой поэмы. А вот ещё одно стихотворение, опубликованное в «Канадце» в 1840 году. Оно, пожалуй, самое ангажированное из всего поэтического наследия Шово:

«Объединение Канад[1] или праздник банкиров»

Сегодня день банкиров,

Но завтра будет наш день,

Сегодня душат свободу,

Но свободу – не задушить!

Сегодня в народ стреляют,

Завтра узнают народа гнев!

Сегодня прибыль считают,

Ничего, сочтёмся завтра, не дрейфь!

Если сегодня золота день –

Завтра настанет день свинца (...)

И завтра принадлежит не вам,

Оно во власти единого Бога!

А Бог обещает завтра

Тем, кто был унижен вчера. (...)

(Народ) Мужайся и ты увидишь,

Ошибкой было их самозванство,

На смену их настанет наш день.

Бесчинство подлогов, бесчинство террора,

За всё расплата будет, верь!

Юношеский максимализм. Но до чего ж похоже на пушкинское:

(...) Но в нас горит еще желанье,
Под гнетом власти роковой
Нетерпеливою душой
Отчизны внемлем призыванье.
Мы ждем с томленьем упованья
Минуты вольности святой (...)

Шово всего двадцать лет, он только что был принят в коллегию адвокатов, только что женился на Мари-Луиз-Флор Масс, только-только начал свою адвокатскую практику в конторе свое дяди по материнской линии,  но он уже заметная фигура в журналистике. Однако писательство, увы, не считалось в то время достаточно престижным поприщем. Политика давала гораздо больший простор для развития и самовыражения. И что ж? Вот Шово знакомится и становится «учеником» заметного журналиста Этьена Парэна, который вводит его в политические круги, где вращаются Луи-Жозеф Папино и Луи-Ипполит Ла Фонтэн, вот среди его друзей оказываются журналист Наполеон Обэн (закадычный приятель де Гаспе, сына), политик-писатель Жозеф-Шарль Таше (о нём разговор ещё предстоит) и многожды упомянутый в наших тетрадях Джеймс Хьюстон, создатель «Национального Репертуара», первого и чрезвычайно обширного индекса всей литературной продукции Квебека того времени.

В 1844 году – кризис правительства Меткалфа, Шово выступает в защиту тезисов Ла Фонтэна, уже будучи депутатом,  он отстаивает свою программу, которая состояла из трёх основных пунктов: самостоятельность правительства Квебека, развитие образования и индустриализация страны. Его победа на выборах в парламент вне сомнений – он набрал на тысячу больше голосов, чем его противник. Напомним, Шово в это время 24 года.  Ещё через два года он опубликует свой роман «Шарль Герэн». Его политическая и журналистическая активность таковы, что он становится министром в 27 лет и едва ли не самой заметной фигурой на политическом горизонте Квебека.

Ещё через двадцать лет, в 1867 году, когда возникла канадская конфедерация, он стал первым премьер-министром Квебека. Правда и то, что на этом посту он удержался только пять с половиной лет, потом некоторое время был президентом канадского Сената, но в конце концов отошёл от политики и стал судьёй и преподавателем в университете. Почему так случилось? По моему глубочайшему убеждению – политика и литература ужиться вместе не могут. Политик-философ, политик-романист, политик-идеалист – просто нонсенс! Но согласимся и с тем, что для народного образования в Квебеке Шово сделал довольно много: он создал систему общеобразовательных школ, доступную для всех, которая просуществовала более ста лет[2], он был вдохновителем «Журнала Народного Образования», он способствовал открытию публичных библиотек. Заметим, что и сам он был страстным библиофилом, с юных лет собирал он свою библиотеку, был вхож в круг «библиотеки» Октава Кремази (о ней и о её создателе будет отдельный разговор). В конечном итоге, собранная им и сохранённая после его смерти Национальной Ассамблеей, библиотека была в 2003 году объявлена правительством Квебека достоянием нации.

Довольно о биографии этого замечательного человека, обратимся к его главному литературному произведению, роману «Шарль Герэн». Часть романа появилась сперва в «Альбоме канадского Ревю» (1846-1847), а затем отдельной книгой в 1852 году.

Действие романа происходит в Р., богатом паруасе[3] на южном берегу Сен-Лорана в 1830 году. Англичане установили свои порядки и жестоко угнетают французов. Шарль Герэн растёт без отца, но у его семьи есть земельный надел, позволяющий жить не слишком богато, но и не слишком бедно. Мальчик закончил школу и стоит перед обычным по тем временам выбором, стать ли ему юристом, нотариусом, священником или врачом: «Помимо этих четырёх профессий для образованного молодого в Квебеке нет ничего сколько-нибудь достойного» (выделено курсивом самим Шово). Призвание священника заманчиво для юноши, но в конечном итоге он избирает карьеру адвоката, хоть и не очень верит в успех, потому что в условиях тогдашнего английского правления добиться успеха французу было чрезвычайно трудно. Начало напоминает выбор самого Шово. У Шарля Герэна есть брат Жак, который покинул страну и теперь живёт в Европе, и сестра Луиза, живущая вместе с матерью.

В городе Квебеке Шарль, пока учился, познакомился и сдружился с разными людьми, например, с Анри Вуазэном, амбициозным молодым человеком, считавшим, что французу, чтобы выйти в люди, надо обязательно «обангличаниться». Шарля очень привлекает светская жизнь и литературное общество. В конце-концов юриспруденция наскучивает ему. Месьё Дюмон, директор учебного заведения, в котором учится Шарль, предлагает ему побыть какое-то время в поместье его шурина, богатого земледельца, чтобы молодой Герэн мог узнать, что к чему. Там Шарль встречает Мари Лёбран (Маришка), её мать умерла и её образованием занимается отец. Маришка становится первой любовью Шарля. Он хочет жениться на ней, но Мари просит повременить, чтобы хотя бы известить о том их семьи.

По соседству с хозяйством Герэнов живёт мистер Вагнаэр, бесчестный делец-англичанин, который уже давно хотел бы заполучить их землю. Он даже предлагал вдове выйти за него замуж[4]. Когда у него ничего не вышло с женитьбой, он устроил так, что его дочь Клоринда стала часто бывать в гостях у Луизы, имея в виду Шарля. Девушка она была очень даже привлекательная и Шарль скоро забывает о Маришке. Клоринда очаровывает и мать Шарля; мать передаёт землю, унаследованную от предков, во владение Шарлю. Вагнаэр вместе с Вуазэном обманывают Шарля. Тот, когда обман открывается, порывает с Клориндой, которая, чтобы не выйти замуж за Вуазэна, уходит в монастырь.

Семья Герэнов, увы, разорена. Она переезжает в город Квебек. В 1832 году эпидемия холеры охватывает город. Мать Шарля умирает, когда её сын Жак, ставший в Европе священником, возвращается в Канаду. Месьё Дюмон тоже умирает, оставив две трети своих богатых земель Маришке, а оставшуюся треть он завещал своему любимцу Шарлю. Шарль хочет отказаться от наследства в пользу бывшей возлюбленной. Их любовь оказывается ещё жива. Они женятся. Шарль и его друзья с помощью тестя устраивают на земле Дюмона новое хозяйство. Они богатеют и Шарлю предлагают стать депутатом от этого нового паруаса.

Внимательный читатель сейчас же заметит кое-какие автобиографические черты Шово в этом романе. А вот в учебнике истории квебекской литературы Камиля Руа сказано следующее:

«Это был первый набросок социального романа, но композиция его была нудной и выдавала неопытность автора».

Что ж, приходится согласиться с этим суждением. Читать роман утомительно. Шово занимается морализаторством и притом действительно занудно. Например, пять страниц начала седьмой главы, названной «Каприз и долг», Шово говорит о том, что есть долг и как должно его исполнять. Морализаторство, как было сказано в прежних тетрадях, было составной частью романа и более того – основной его частью.

Любопытно будет отметить схожесть романов Шово и Патриса Лакомба (см. Квебекские Тетради № 15). В обоих романах англичане оказываются владельцами земли французов; в обоих случаях главные герои занимают деньги и это становится причиной их разорения; и та, и другая семья вынуждены поселиться в городе, чтобы познать там настоящую нищету, а то ещё и эпидемию холеры и смерть; и в том и в другом романе герои возвращают себе землю благодаря более чем невероятному вмешательству третих лиц; оба романа заканчиваются свадьбой героя и его сестры.

Структура романа практически одна и та же, но тон романа Шово значительно более «романтичней» романа Лакомба. Романтизм эпохи всего нагляднее проявляет себя в образе Пьера, брата Шарля Герэна: его неспособность приспособиться к социальным условиям, его грандиозные идеи, его тоска, его многочисленные приключения в Европе, его неожиданное религиозное призвание, его внезапный приезд в Квебек (в тот момент, когда в городе царит холера – всё это безусловные черты романтизма с бальзаковской подоплекой.

Более того, Шово в своём романе счёл нужным не разделять две расы непроходимой пропастью. Социальное положение героев Шово отличается особенной неопределённостью. Англичанин Вагнаэр конечно негодяй, но всё же не совсем «чужак» по отношению к французам. Он не из тех англичан протестантов, которые захватили «французские» земли. Он сам иммигрант, жена его была католичкой и завещала после её смерти воспитать дочь в духе католической веры.

С другой стороны, отношения Вагнаэра с французами исключительно деловые и коммерческие. Сами эти французы в глазах Шово не предатели и не трусы, а скорее бесчестные хитрецы. Драма Шарля прежде всего финансовая, а национализм в романе – вещь второстепенная. Разве не предпочёл Шарль фрацуженке Маришке англичанку Клоринду? А Вагнаэр разве не хотел женить свою дочь на французе Вуазене. В первом случае речь шла о восхождении по социальной лестнице, во втором – о корыстном интересе, хотя любовь, как чувство не отрицалось ни одним из персонажей романа.

Обратимся же к тексту романа. Вот братья Герэн, Пьер и Шарль, рассуждают «что делать?» после окончания классического училища:

«Что делать? – Этот вопрос задаётся сам собой, но ответ на него не приходит, как того хотелось бы. И чем меньше выбор, тем он труднее. В нашей стране известно каждому, что выбрать надо одно из четырёх слов, что само по себе чудовищно. В Европе это называется вообще одним словом – степень. Надо получить докторскую степень, чтобы стать медиком, священником, нотариусом или адвокатом. Помимо этих четырёх профессий для образованного молодого в Квебеке нет ничего сколько-нибудь достойного. Если вдруг этот канадец испытывает отвращение ко всем четырём, если он не желает спасать души, калечить тела или вышибать деньгу, то ему остаётся, если он обеспечен, то – ничего не делать, а если беден, то – либо податься за границу, либо умереть с голоду.

При любом другом правительстве, но только не здесь, молодёжь имеет гораздо больший выбор, чему посвятить свою жизнь. А если кому хочется получить такое особенное образование, о котором мы только что сказали, то это означает, что к тому у него есть талант, что на этом поприще он надеется достичь действительных успехов, потому что он просто-напросто верит в себя. У нас же эта исключительность стала правилом. Армия с её громкой славой, которая покупается столь дорогой ценой, большая индустрия, мануфактуры и коммерция, получившие название либеральных профессий, торговый флот, широко развернувший свои паруса и поддерживаемый энергией пара, позволяет юношеству побывать, где только не пожелаешь, инженерные профессии, которые Луи-Филипп[5] осыпал крестами Почётного Легиона, административные должности для тех, чей талант не столь экзотичен, литература, которая объемлет всё и искусста, которые ведут повсюду, вот сколько всего разного открывается перед французским юношей тех же талантов, которыми обладает его канадский сверстник. А для канадца – вот уж нищета выбора: священник, адвокат, нотариус или медик, и ничего с этим не поделаешь.

Пьер Герэн долго размышлял над этим небогатым выбором и в конце-концов сказал себе, что не станет делать то, что делают все, вернее, пытаются делать. Он только что сказал брату о своём  решении проститься с ним надолго, если не навсегда. Шарль, менее решительный, чем Пьер, думал о священничестве, вспоминая своё набожное детство, будучи по натуре скромным и застенчивым, он думал посвятить свою жизнь Господу. Но эти помыслы скрывали другие, гораздо более амбициозные планы, тем более, что нашёлся человек, обещавший ему поддержку,  если он изберёт профессию адвоката. И это обещание согревало ему душу. Он представлял себе день, когда товарищи по школе, всегда подсмеивавшиеся над ним, будут обращаться  к нему почтительно, сняв шляпу, всегда на «вы» и «месьё». Он представлял себе и блестящие проповеди, которые бы он произнесёт с амвона, если станет священником, но всё же в глубине души он не верил, что именно это могло бы стать его призванием.»

Другой эпизод романа говорит о том, как был воспринят отъезд Пьера Герэна Шарлем и его приятелями:

«Ничего удивительного, что отъезд Пьера послужил началом к дискуссии.

- Так значит, - сказал Жан Гильбо, - твой брат нас покинул, потому что не знал, сможет ли он заработать себе на жизнь? Быстро же он сдался.

- Исходя из того, что рассказал мне Гильбо об идеях вашего брата, - сказал молодой адвокат, - я думаю, что эти идеи мне близки.

- Как! Неужели и ты, Вуазэн, тоже так мало любишь своё отечество?

- Боже мой! Да есть ли у нас вообще отечество! Вы только и делаете, что говорите о стране, а мне хотелось бы спросить, может ли Канада вообще считаться отечеством для кого бы то ни было? Две полянки по обоим берегам реки с городом на одной и на другой её оконечности, деревеньки и вокруг лес без конца и края до самого полюса!

- Вот, в этом весь Вуазэн. Он не верит в нашу нацию. Он говорит, что мы все должны «англицизироваться».

- Ах, если месьё Вуазэн англоман, то тебе, Гильбо, не следовало мне представлять его, как патриота. Для меня, политика – всего лишь инструмент, который необходим для сохранения нашей нации. Какое мне дело до того, что мои внуки (предположим, что у меня могут быть внуки) будут жить в абсолютной, коституционной ли монархии или в республике, если им надо будет говорить на другом языке, исповедовать другую веру, не ту, в которой воспитывался я сам, могут  ли они тогда вообще считаться моими внуками? Давайте сперва отстоим себя, как нация, а потом уже поговорим о способах правления.

- То, что вы сказали, месьё Герэн, - совершенная правда. И тем не менее, всё это – совершеннейший сентиментализм. Какое нам дело до наших внуков? Главное – это благосостояние нынешнего поколения. Вы думаете, что мы можем выиграть от того, что отгородимся от всех, а что, если бы мы англицизировались, т.е. совершенно англицизировались, уже наше поколение не испытывало бы такое же плохое к себе отношение.  Подумайте сами, зачем было бы англичанам относиться к нам плохо, если бы мы были бы такими же точно англичанами?

- Позвольте, мой дорогой месьё, мне тоже спросить вас: неужели вы думаете, что наши согласились бы добровольно англицизироваться? Вы думаете, что им достаточно будет сказать: англицизируйтесь, чтобы они тотчас стали говорить по-английски, обрабатывать землю по-английски или по-английски же путешествовать?

- Нет, разумеется, но всё это пришло бы. Надо бы начать с высшего сословия, затем – все образованные люди, потом все имущие, середняки, и там уже и все остальные. Лет за пятьдесят всё бы наладилось.

- А пока, что делало бы низшее сословие без защиты людей образованных? Какие были бы между ними отношения? Почему вам не приходит в голову мысль, что, случись такое, образованные «англицизированные» люди стали бы заодно с англичанами эксплуатировать бедный народ? Вы действительно думаете, что англицизированные могут сочувствовать нашим?

- Браво, мой дорогой Герэн, брависсимо! Речь именно об этом! Это то же, что произошло с нашим дворянством. В глазах правительства оно было значимо, пока представляло нацию. Но стоило ему начать пресмыкаться перед правительством, как сейчас же оно превратилось из дворянства в дворовых. Теперь появилось новое высшее сословие, сословие образованных людей, но если оно пойдёт по тому же пути пресмыкания перед властью, его ждёт та же участь!

- О, нет! Тут совсем другое дело! Дворянство или дворовые, называйте, как хотите, англицизировалось ради ещё большего аристократизма; я же говорю совсем о другом. Англицизация, постепенно захватывая всё большие массы народа, подготовила бы его к тому, чтобы слиться с обширнейшим демократическим океаном, который...

- Стойте, погодите! Я не люблю пышных фраз, и я не собираюсь сливаться с чем бы то ни было. Вся политика англицизации сводится именно к этому, к слиянию. Мне эта идея особенно не по нутру. Что ты на это скажешь, Герэн?

- Теперь месьё Вуазэн нам вещает уже скорее об американизации. Уверяю тебя, мне это совершенно всё равно. Будет меня кусать пёс или сучка... Я против слияния. Народы, как металлы, не сплавляются, пока их не раскалят. Для всех этих перемен нужны настоящие потрясения, надо, чтобы они созрели.

- Что же тут поделаешь? Вас, собственно, и не спрашивают, что вы чувствуете, холодно вам или жарко. Вас ставят перед фактом; а что вы можете сделать с фактами, с цифрами? Мы в теснине между английской эмиграцией и популяцией Соединённых Штатов. Не желаете становиться англичанами, становитесь янки. Не желаете быть янки, будьте англичанами. Выбирайте! Вас меньше полумиллиона, думаете, что вы можете что-то решать? Франции на вас наплевать, ей бы самой получить свободу... (...)»

Дискуссия между главными действующими лицами романа заняла пару десяток страниц, роман объёмен, неспешен, и, как было сказано выше, зануден. Но...

Вот это «но» решает многое. Хотя бы то, что с этого романа (вкупе с «Отцовской Землёй» Патриса Лакомба) началось мощное движение почвенничества в Квебеке, во многом определившее идеологию консерватизма. Но об этом мы поговорим в следующей тетради.

---

[1] Имеется в виду акт 1840 года, объединивший Верхнюю и Нижнюю Канады, после скандально известного рапорта лорда Дюрхами (Дарема), предлагавшего ассимиляцию французского населения Нижней Канады.

[2] Она была преобразована только в 1961-1964 годах комиссией Парэна.

[3] Административная единица территории, связанная с церковью и общиной вокруг церкви.

[4] См Квебекские Тетради № 14, рассказ о том, что для женщины-канадки той поры, сразу после Завоевания, было немыслимо выйти замуж за англичанина.

[5] Король Франции с 1830 по 1848