Антологии квебекской литературы - 52 - Альбер Лаберж

Почвеннический роман и его антитеза

Мы теперь говорим о довольно сложном периоде в истории квебекской литературы, периоде, который охватывает тридцать пять лет (1895-1930), начинающийся с создания Монреальской литературной Школы и заканчивающийся с её исчезновением. Об этом периоде можно говорить, как о периоде становления современной квебекской литературы. В начальном периоде (1534-1759) мы говорили в основном о записках путешественников, о реляциях отцов церкви, об исторических и о философских очерках, а также о фольклоре. В разговоре о периоде Завоевания и постепенной, весьма условной, но все же эмансипации Квебека (1760- 1895) мы говорили о первых настоящих литературных произведениях (замысел, выдуманные персонажи, стилистические изыски), которых было ещё слишком мало, о поэзии патриотического романтизма, о развитии журналистики и об исторических трудах Гарно, в которых отразились национальные особенности квебекского общества.

Почвенническая литература была логическим продолжением общей тенденции в литературе Квебека: истоки её в народной поэзии, которую восприняли первые писатели, литературно обработали сказки и легенды, бытовавшие в устном творчестве и пришедшие из Франции, но претерпевшие изменения, связанные с условиями жизни первых поселенцев. Влияние церкви на поэзию и прозу Квебека той поры не подлежит сомнению, более того, многие писатели и литературные критики сами были священниками. Политическая зависимость от Англии и врождённое свободолюбие квебекского народа тоже наложили отпечаток на все литературные жанры, что касалось в первую очередь поэзии и в последнюю – прозы. Удивительно, но настоящие почвеннические романы, ставшие классикой Квебекской литературы, были созданы после тридцатого года. Поэтому многие литературоведы предлагают расширить период почвенничества вплоть до 1960 года, до начала «тихой революции» в Квебеке. Об этом мы поговорит позже, а пока мне хотелось бы обратить внимание читателей на удивительный парадокс квебекской литературы: романы, пародирующие почвенническую литературу, высмеивающие идилическое видение крестьян, были созданы прежде настоящих романов на темы сельской жизни. Интересно и то, что «настоящие» почвеннические романы идеализмом уже не страдали.

Завершая разговор о периоде Монреальской литературной Школы, мы коснёмся творчества двух замечательных авторов, которых можно смело назвать «анти-почвенниками»: Альбер Лаберж и Родольф Жирар.

***

Альберт Лаберж положил почти двадцать лет на написание этой довольно скромной, тоненькой книжечки (140 страниц карманного формата в переиздании 1993 года; издательсто TYPO, Монреаль). Фрагменты романа «Сквин» стали появляться в печати с 1903 года. Появление главы «Сено» в 1909 году в еженедельнике «Неделя» вызвало громы и молнии со стороны тогдашнего архиепископа магистра Брючези. Подробно об этом можно прочитать в книге «Словарь цензуры в Квебеке. Литература и кино», издательство Fides 2006, Монреаль. В 1918 году роман был завершён и издан, но очень осторожно, всего 60 экземпляров, которые автор раздал друзьям. Этот роман прошёл совершенно незамеченным (Камль Руа даже не упоминает его, говоря о Лаберже в своей «Истории франко-канадской литературы» (1930)!). Только в 1962 году Жерар Бессет (о! Это величина. Мы будем говорить о нём подробно в разделе, посвящённом «тихой революции») опубликует семь глав из романа «Сквин» и несколько рассказов в «Антологии Альбера Лабержа». А полная версия романа увидит свет только в 1973 году.

В этом романе нет интриги, нет настоящей истории главного персонажа. Мы видим хронологически выстроенные зарисовки с натуры, объединённые тем, что почти во всех рассказах так или иначе говорится о Сквин. Глава четвёртая, самая короткая, объясняет, почему роман так назван:

Полима писалась по ночам. Случалось это каждую ночь. Наутро её ночная рубашка и её простыни были насквозь мокрые. Отправив близнецов в школу, Масо, летом, сушила матрасик, набитый соломой, на солнце, на хлебной печи; зимой – на двух стульях рядом с буржуйкой. В школе, потому что от неё воняло, её прозвали Сквин. Слово это ровно ничего не значило, звучало чем-то отдалённо напоминая то ли свинью, то ли скунса, что, возможно, восходило к происхождению языка, к прасловам.

Однако, прозвище прилипло.

Мы наблюдаем историю семьи Дешам на протяжении пятидесяти лет. Сквин присутствует не во всех главах, некоторые главы вообще не имею прямого отношения к истории Сквин и её семьи. Читая роман, невольно испытываешь ощущение наброска, никогда вся картина не бывает прописана досконально, как если бы у автора не было чёткого плана, но зато полным полно разного рода наблюдений, пускай случайных, но всё сгодится... и вот, пожалуйста, роман!

Роман начинается осенью 1853 года. У Дешам, Юржель и Масо, уже трое детей, Раклор, Тифа и Шарло, когда появляются близняшки Каролин и Полима. Они ходят в школу, изучают катехизис, в двенадцать лет – первое причасти, затем конфирмация следующей весной. Всё – как заведено. Всякого рода неурядицы начинаются в школе. Сквин не до уроков, из-за неё выдворяют из школы милую, добрую молодую учительницу.

«В шестнадцать лет Сквин была очень рослой девочкой, вернее – здоровенным битюгом – рост, плечи, фигура, выражение лица, жесты, манеры и даже голос были мужскими.»

В двадцать лет Каролин выходит замуж. На Сквин претендентов, разумеется, не нашлось. Шарло и Сквин будут жить с родителями. С годами Сквин становится всё хитрее и злее: вот она утопила щенка в пруду, вот обворовала калика. В двадцать лет Каролин выходит замуж. На Сквин претендентов, разумеется, не нашлось. Шарло и Сквин будут жить с родителями. С годами Сквин становится всё хитрее и злее: вот она утопила щенка в пруду, вот обворовала калика.

Родители решили построить отдельный дом для Шарло, младшего из сыновей, который остался холостяком. Шарло захотелось влезть на крышу, чтобы украсить букетом её конёк; он упал с крыши и стал калекой. С тех пор его прозвали Сломанный. Он действительно «сломался» окончательно.[1]

Пора сенокоса. Проливные дожди грозят погубить урожай.  Дешам наняли работника и работницу, чтобы поскорее управиться с сенокосом, когда дождь перестанет и трава слегка просохнет. В одну из дождливых ночей Шарло переспал с работницей. Это, собственно говоря, и была та глава, которая так потрясла магистра Брючези, что он запретил публикацию романа и пригросил Лабержу отлучением от церкви. Конечно, мы не можем обойти стороной эту главу. Вот отрывок из неё:

Старик Дешам нанял двух работников: Багон-Косца и Ирландку, бродяжку, которая тем и подрабатывала. Это была рослая сорокалетняя женщина, сухая и жёлтая, которая, когда не было работы, напивалась джином вдупель. Но в работе она не уступала мужику, а получала за работу вдвое меньше[2].

(...) Дешам косил траву как одержимый. Сквин сгребала, Багон метал снопы, а Шарло и Ирландка грузили снопы в телегу. Дело было в пятницу.

Жара стояла такая, что и люди, и животные потели и от них разило этим сильным звериным запахом. Он привлекал мух и они набрасывались и грызли всех нестерпимо. Яростный полдень звенел кровью.

В полях со всех сторон высились стога сена на телегах. Чёрная фигура метальщика стогов  чётко вырисовывалсь на фоне ясного неба. Багон, который уже несколько минут что-то невнятно бормотал, воткнул вилы в землю и отошёл за стог. С высоты телеги Ирландка заметила, что Багон дрочит, и стала сыпать пошлости. Но Багону было не до неё, его трясло в сладком спазме.

Шарло и ирландкая смеялись, надрывая животики, и рассуждали об увиденном словами, от которых им самим становилось неловко.

Наутро опять зарядил дождь. Ирландка, получив аванс, ушла за бутылкой джина. Вернулась она уже ночью пьяная до полусмерти.

С начала сенокоса Шарло спал в амбаре на сене. Он спал сном праведника и вдруг проснулся: ирландка вздыхая и постанывая лезла по лестнице на сенник. Шарло не мог поверить, что у неё получится взобраться наверх. Услышав, как она энергично чертыхнулась, он понял, что её нога соскользнула с перекладины. Он даже подумал, что этак она может грохнуться на молотилку. Но, ценой неимоверных усилий, они всё-таки вползла на верхние полати и хриплым, пьяным голосом позвала:

- Шарло! Шарло!

- Чего тебе? – спросил он.

Она пошла на голос, ноги её вязли в сене, её шатало на каждом шагу. Она рухнула рядом с ним, в грязных мокрых юбках, дыша перегаром. Спирт разгорячил её, всё её нутро горело огнём. Шарло тоже вспыхнул, возбудился так, что сам удивился. Его тридцать пять лет воздержания, его одинокие ночи на старом жёлтом диване сгорели в эту ночь в безудержном огне сладострастия и похоти. Ему было не удержать стонущего желания. Никогда прежде он не был с бабой, желание его, вопия, повелительно требовало немедленного утоления. Целая свора дурных видений, от которых его бросало в жар, проносилась перед его глазами, сотрясая его. Безмерное одиночество и тени такие густые, каких не было и до создания солнца и прочих звёздный миров, охватили их обоих. Дождь бил по крыше амбара, пел свою монотонную жалобу, а заунывное и мрачное страдание лягушек слышалось, как призыв отчаяния.

И Шарло навалился на неё.

И свершилось то, что было предписано его расе.

Это было его единственное любовное приключение.

Ничего особенно порнографичного современный читатель в этой главе не усмотрел бы, но в начале ХХ века в Квебеке такой натурализм казался немыслимым.

Вернёмся к главному персонажу романа. У Сквин с годами характер стал совершенно невозможным. Она только и делала, что подсматривала за всеми и обо всём доносила священнику. Чтобы отомстить ей, Раклор и Тифа, её братья, сжигают яблоневый сад семьи Дешам. Её старый дядюшка приезжает из Калифорнии, через две недели он из-за неё повесится.

Проходит время. Папаша Юржель впал в детство, умер.  Мать, Шарло и Сквин решают с хутора перебраться в деревню. Теперь Сквин может осаждать священников, стоит им несмотрительно выйти за пределы церковного двора. Мать Полимы терпеливо ждёт смерти.

Конец романа всё же заставляет удивиться. Шарло в деревне оказывается ещё более обездоленным, чем он был на хуторе. Его мысли полны раскаяния: «И так будет всегда, за годом год. Он отказался от земли, думая отдохнуть, вкусить от радостей жизни, а нашёл только тоску, смертельную тоску, которая грызла его изнутри. Он не живёт уже; он только ждёт смерти. И, пока семья Буржи уписывает за обе щеки белый воздушный хлеб, Шарло, чувствуя вечер своей жизни, когда мглистый вечер наползает на деревню, Шарло с горечью вспоминает дни, когда, после выматывающей работы, он валился на старый жёлтый диван и ужинал хлебом, тяжёлым, кислым и горьким хлебом, который отец крестил ножом, прежде чем отрезать ломоть.»

Роман Альбера Лабержа «Сквин» рисует довольно мрачную картину деревенской жизни. Нет ни одного персонажа, который был бы хоть сколько-нибудь симпатичен. Перед нами галерея портретов уродов и дебилов. Сама Сквин – воплощение уродства, не только физического, но и морального: она туповата и вместе с тем мстительно хитра, она разносит сплетни и клевещет на всех, подсматривает, подслушивает, а потом всё перевирает. Создание злобное и отталкивающее. Её братья – пьяницы. Другие персонажи не лучше. Калечные, недалёкие, подобные Шарло, они не вызывают никаких добрых чувств. Все двуличны, все с изъяном; кюре любит приложиться к стаканчику, кто побогаче – бесчестны, есть жестокие донельзя, есть ничтожества, сироты, идиоты, которые мучают животных. Тупость, жестокость, страдания и смерть – вот удел этих несчастных.

Лаберж не описывает собственно труд на земле, возделывание полей и сбор урожая, но, похоже, что это у них получается, если судить по тому, что отец Дешам сумал купить землю каждому из своих сыновей и даже выстроить красивый дом для своего младшего. Но одна фраза возращается, как лейтмотив, и она всё говорит о «богатстве» этих людей: « Он ужинал кислым и горьким хлебом, помеченным крестом». Церковь никак не помогает крестьянам, природа тоже против них... никакой сельской идилии нет в этом романе, а только дожди, болезни, насекомые, пожирающие урожай. Стоит детям отдалиться от домашнего очага, как жизнь становится невыносимо гнусна. Картинки романа совсем не буколические: «Год выдался из рук вон поганый. Уголь продавали мелкий, как пыль. Хлеб уродился такой, что только свиньям. Тридцать приходов вокруг ели тяжёлый, пресный хлеб, который не выпекался и тянулся, как паутина, когда его ломали. Хуже всего было то, что урожай не задался, и крестьяне, понурясь, думали о том, что близок срок, когда надо будет платить по счетам.»

Религия, семья, прославление старины, апология крестьянской жизни, возвеличивание предков, передача и принятие наследства – ничего из рецепта почвеннического романа, зато в романе Лабержа есть интересные этнологические наблюдения: выбор сельского старосты, обмолот зерна, сельская ярмарка, кастрация быков, чтение газет...

Так что ж, Сквин – совершенно антипочвеннический роман? Не стоит торопиться с выводами. Вот семья Леконт, которая готова поделиться хлебом с Дешамами: «Сквин тогда отправилась к Леконтам, чтобы поменять свои кисло-горькие буханки, тяжёлые, как песок, на румяные, лёгкие караваи. Добрые Леконты согласились и, когда Сквин ушла, скормили курам этот неудобоваримый продукт.»

Известно, что финал романа может всё поменять. И вот Шарло, нытик и дурачок, которому стало тошно в деревне, размечтался о прелестях прежней жизни. И этот поворот, похоже, противоречит всем построениям Лабержа на протяжении всего романа. Шарло и не замечает, как ноги сами ведут его на отцовский хутор, на родительскую землю. А там новый хозяин чинит крышу амбара. Шарло решает помочь ему. Взобравшись на крышу, он смотрит на поля вокруг и чуть не плачет: «С высоты амбара Бужи и Шарло осматривают окресности. Они видят фермеров на полях. Одни развозят навоз, другие пашут, те чинят забор, а эти сажают яблони. Вон один ставит сарай, а другой подновляет мост через ручей. Всюду – работа, дела, жизнь.»

А потом готовят ужин: «Хозяйка, живая, радушная, светлая сделала омлет на сале и поставила на стол высокий белый хлеб, тёплый, пахучий, приготовленный утром, но который она только что вынула из печи. Шарло жевал его с достоинством, тяжело». Это не тот кисло-горький тяжёлый хлеб, которым всегда питались Дешамы.

Как объяснить этот идилический финал? Получается, что новый хозяин добился того, чего не могли добиться Дешамы? Надо ли думать, что Альбер Лаберж захотел как-то высветлить написанный им мрачный портрет крестьянской жизни? Мне так не кажется. Я думаю, что взгляд Лабержа устремлён дальше, чем только описание крестьянского быта, что его видение шире, что ярлык чёрного рыцаря антипочвенничества ему не подходит, что доказывают его многочисленные новеллы, рассказы, заметки. Лаберж – пессимист, он не только против почвенничества, он и против города, против модернизма, против всего на свете. Он не верит ни в любовь, ни в сострадание, ни в счастье, ни в доброту...  Шарло был несчастен на хуторе, и он несчастен в деревне, он был бы таким же несчастливым и в городе.

«Городские» рассказы Лабержа, зарисовки в духе Чехова, но мрачнее, доказывают это. Мне хочется привести в пример только один короткий рассказ Лабержа о горожанине, который...

Впрочем, вот он:

Мужчина не обратил бы на неё внимания на этой плохо освещённой улице, если бы она, проходя мимо, не улыбнулась ему. Если женщина вам улыбается, даже если вы не знакомы, особенно, если вы не знакомы, то это как молчаливое приглашение. Неопределённость, сомнение остановили его, сбили с шагу. Улыбка незнакомки в тёплый сентябрьский вечер на этой тёмной улице подействовала на него, как тормоз. Он обернулся, она тоже. И снова она улыбнулась ему. Он не мог решить, уступить ли соблазну, пойти за ней, узнать, что прячет она под одеждой, какие плотские радости или продолжить его ночную прогулку ?  Денег в кармане маловато, только до субботы и только на еду, а сейчас среда. Разум советовал идти дальше, оттолкнуть эту слишком скорую и ненадёжную радость, сохранить копеечку, которая ему, конечно, важнее. Но разве слушают доводы разума в тёплый сентябрьский вечер, когда женщина улыбается вам на плохо освещённой улице ?  Скотина побеждает, побеждает трепет плоти, и он вернулся, догнал женщину, которая шла очень медленно, ожидая, решится ли он на знакомство с ней.

-          Ты даже не представляешь, чего мог бы лишиться, - сказала она, когда он оказался рядом с ней.

Эти слова подстегнули его воображение, которое тотчас принялось рисовать нечто недозволенное, нечто необыкновеное. Ему хотелось поскорее прийти на место. Они шли бок о бок по улице, потом свернули на другую, потом ещё.

-          Мы пришли, - сказала она, указывая на старый каменный дом с афишкой на фасаде : Комнаты на съём.

Уж конечно не миллионеры снимали здесь комнаты. Все съёмщики стремились заработать на кусок хлеба, на крышу над головой, на одежду, чтобы хоть как то прикрыть изъяны их анатомии. Одежда хорошая штука не только потому, что хоть сколько-нибудь согревает, она ещё прячет все уродства человеческого тела. Мужчина, впрочем, об этом не думал. Он вообще в тот момент ни о чём не думал. Всё его существо занимал образ девушки, выскальзывающей из платья. А ступени стёрты так, что краски вообще почти не осталось. От  входа чувствовалось, что клетушки здесь разнесчастные в этом убогом доме. Из сумочки девушка достала ключ, открыла дверь.

-          Заходи, - сказала она.

В глубине коридора оказалась лесенка вниз, в полуподвале эта бедняжка предлагала свои лакомства. Чтобы рассеять тягостное впечатление погреба и перейти поскорее к делу, она снова улыбнулась :

-          Знаешь, это легче, чем вырвать зуб.

Расплатившись заранее и уже раздеваясь, он сказал ей :

-          Завтра мне надо подняться в семь. Я-то работаю, мне надо быть в конторе к восьми.

Она не стала возражать, что она, мол, тоже работает день и ночь. Мужчины этого не понимают. Она сказала только :

-          Так рано. Я встаю в десять, завтракаю в одиннадцать.

-          Это твоё дело, - заметил он, - живи, как знаешь.

Когда они совсем уже легли в постель, постоялец в соседней комнате принялся играть на аккордеоне. Это было совсем не кстати, играл он занудно и это раздражало. Убивала всякое настроение такая музыка. Они подождали полчаса, пока концерт не закончится. Конечно, он уже несколько перегорел, настроение было уже не то.

Вожделенные мгновения проходят быстро. Он заснул глубоко, точно провалился в сон. Среди ночи он вдруг проснулся и, чувствуя кого-то рядом с собой, удивился, не сразу припомнив, где он. А вспомнив, он снова провалился в забытье. Ещё через какое-то время он открыл глаза и посмотрел на часы, которые оставил на стуле возле кровати. Семь часов. Надо было вставать, пора идти на работу. Натягивая штаны, он смотрел на дремавшую партнёршу. Так странно, но утром она ему совсем не глянулась. Честное слово, она показалась ему неприглядной, антипатичной. Похоже, вчера вечером он не разглядел её как следует. На улице было темно и ему в голову не пришло изучать черты её лица. Он пошёл за ней не раздумывая, как если бы она была единственной женщиной на земле. Он отдал ей деньги, которые нужны были ему самому, чтобы не голодать до субботы. Разве разумный человек поступил бы так ?  Очевидно, что теперь ему придётся занимать деньги, а среди тех, к кому он мог обратиться, были такие скоты, что, нисколько не смущаясь, могли и отказать. Он размышлял об этом всё так же тупо разглядывая спящую девушку. "Да она и вправду просто уродина", - сказал он себе. "Ослеп я, либо совсем свихнулся, вот так связаться с этой шлюшкой. А кроме того, будет просто чудо, если я не заполучил от неё какой-нибудь дряни…" От этой мысли он встревожился, почувствовал себя несчастным, предвидя множество напастей. Да, такое случается даже чаще, чем можно предположить. "Придурок, какой я несчастный придурок", - терзал он себя, - " что если я заразился, тогда надо будет бегать по докторам, по аптекам, принимать лекарства, которые стоят кучу денег, вот как оно может обернуться". Он уже видел шприц и слышал вонь лекарств. Теперь он люто ненавидел эту девку. "Взять с меня три доллара ! Сказать, что ночь с ней стоит три доллара! Три поджопника ей она стоит!" Поправляя перед зеркалом трюмо галстук, он заметил в стакане вставные челюсти, как если бы она поставила с вечера в стакан розу. "Ах, сука! – взорвался он где-то глубоко в желудке, - У неё даже зубов своих нет!" Он выложил три доллара, всё, что у него было, чтобы провести ночь с женщиной, у которой даже нет зубов! Он напялил шляпу на голову, бросил ненавидящий взгляд на лежащую в кровати женщину, схватил её протезы вместе со стаканом, вышел, поднялся по лестнице, сделал несколько шагов по улице и, заприметив бак с мусором, в бешенстве бросил туда, в груду мусора и отбросов стакан со вставными челюстями.

Этот рассказ Альберта Лабержа восхитил меня своей лаконичностью, простотой фабулы и приглашением к размышлению. Рассказ мог бы называться "Месть", потому что речь ведь идёт именно об этом. Мужчина, имени которого мы никогда не узнаем, отомстил и отомстил очень жестоко, но за что – остаётся вопросом. За то, что у него не стало трёх долларов (по тем временам сумма действительно достаточная, чтобы кормиться три дня), за то, что он не получил того наслаждения, которое рисовало ему воображение, за то, что теперь придётся просить в долг у людей, которые ему неприятны. Из всего этого складывается безотрадная картина жизни не только двух героев рассказа, но и всего мира, в котором жил Альбер Лаберж и который был довольно обширен. Этот сосед, наяривающий на аккордеоне, этот дом, в котором живут отнюдь не миллионеры, тёмные улицы, мусорные баки.

В завершении мне хотелось бы привести один параграф из «Антологии Альбера Лабержа» (1963), Жерара Бессета, о которой мы уже упоминали:

«Даже если каждая сцена (в романе «Сквин»), взятая отдельно, кажется приемлемой, в своей совокупности все сцены романа показывают такую массу кретинов, невежд, злобных варваров, подонков, вместе эти сцены показывают столько нищеты, несчастья, скудоумия, что читатель невольно настраивается скептически по отношению ко всей книге. Он скептичен не потому, что не верит в возможность существования такой семьи, такой совокупности людей; говорят же, что реальность порой превосходит любую фантазию, читатель скептичен эстетически, так сказать, литературно. Он говорит себе, что, если даже такое собрание баранов и ослов возможно, то оно должно быть чем-то обусловлено: исторически, социально, экономически, наследственно и т.д. В самом деле, не достаточно только возражать всему, что было написано прежде нашими почвенниками, чтобы произведение стало по-настоящему «правдивым». В большом литературном произведении, чем более «особенны» персонажи, будь они написаны исключительно розовыми или чёрными красками, всё равно, тем более они требуют объяснений или иллюстраций, чтобы стать убедительными, достоверными. Пусть эти объяснения будут внешними, определямые самим писателем, как, например, у Бальзака, пусть они будут внутренними, психологическими, похожими на самокопание персонажей Достоевского – это всё равно. Главное, чтобы они были. Если бы Лаберж, подобно Золя в «Жерминале», показал нам экономические и социальные условия, которые настолько изуродовали бы героев его романа, выявили бы самые мерзкие их инстинкты, мы бы даже бровью не повели, приняли бы всё на веру. Но он (Лаберж) этого не показывает. Его роман и слишком длинен и слишком короток. Ему не хватает сильной идеологии, которая поддерживала бы его, давая общую картину, позволяя понять суть и единство всех персонажей в исторической перспективе. Вот почему, несмотря на интенсивность текста, несмотря на его насыщенность в отдельных главах (...) «Сквин» остаётся романом, который нельзя поставить в один ряд с такими шедеврами квебекской литературы как «Тридцать акров», «Счастье по случаю», «Пыль над городом» или «Агагук»[3].

---

[1] Мне кажется, что роман «Сломанный» (1964) Жака Рено, который теперь считается «классическим» в литературе Квебека, происходит от персонажа Лабержа.

[2] В начале двадцатого века в Квебеке женщина не имела никаких прав и была счастлива заработать хоть что-нибудь (прим. переводчика, т.е. моё)

[3] Обо всех этих романах и их авторах мы станем говорить в номерах «Квебекских Тетрадей», которые будут посвящены двум следующим периодам в литературе Квебека.

Антологии квебекской литературы - 18 - Антуан Жерэн-Лажуа

Антуан Жерэн-Лажуа

(1824-1882)

На Ю-тюбе есть видео, которое просто найти, если написать Leonard Cohen - Un Canadien Errant.

Думается, Леонарда Коэна представлять не обязательно, его каждый знает, а вот что такое Канадец-Бродяга? Не самого ли Коэна так назвали. Вполне законно было бы назвать бродягой этого монреальца, который окончил свою жизнь в 2016 году в Лос-Анджелесе, но только – нет.

Канадец-Бродяга – это название песни, текст которой был написан Антуаном Жерэном-Лажуа в 1842 году. Песня, как ни странно, жива, более того, это одна из самых известных франко-канадских песен. Пелась она на мотив старинной французской песни «На заднем дворе у моей тётки» и, пожалуй, какую-то перекличку между этими двумя текстами найти можно, если постараться. Но легенда говорит, что юный Жерэн-Лажуа таким образом откликнулся на события 1837 года, когда многие Патриоты были сосланы в Австралию, изгнаны из Канады без права возвращения. Согласно этой легенде ему в ту пору было всего 14 лет. Но даже если доказано, что ему было в момент написания песни аж(!) 18 лет, то всё равно можно считать его вполне сложившимся юным дарованием.

Чем проще песня, тем труднее её переводить на другой язык. Леонард Коэн сделал это блестяще, но прозой. Оно и понятно: смысл перевести гораздо проще, чем пытаться воспроизвести форму. Но мы попробуем...

Бродяга-канадец[1]

Канадца бедолагу

Изгнали из страны,

Уж лучше бы на плаху,

Хоть нет его вины.

Тяжёлой думой полон,

Глядит за океан,

И тихо просит волны

Сказать его друзьям,

Что по стране грустит он,

Несчастная  страна!

По родичам и милой,

Что зря ему верна.

«Такие дни бывали!

Исчезло всё, как дым,

Друзей поубивали

Весёлых, молодых.

И сам я невесёлый,

Чужбина не легка,

Я проливаю слёзы

По милым старикам.

О, волны, передайте

Всем помнящим меня,

За правду я страдаю,

За правду гибну я.

Но даже умирая,

Соратники, друзья,

От вас не отрекаюсь

Всегда вас помню я!»

Есть в этом тексте что-то глубоко русское и даже революционное. Что ж, по-своему Жерэн-Лажуа был революционером. Поговорим немного об этом симпатичном писателе, который, безусловно, был почвенником, а, следовательно, и консерватором. Интересное сочетание – консерватор-революционер. Как это так? А вот...

Представьте себе: зажиточная крестьянская семья, первенец, славный мальчуган, послушный, трудолюбивый, старательный. В церковно-приходской школе (так будет по-нашему) отличается особыми способностями, старик-священник советует родителям отправить сына в семинар. Те, горды таким расположением святого отца, следуют его совету. В 1837 году (а мы помним, насколько памятным был тот год для Нижней Канады) он поступает в престижный семинар Николе (а в нём учились и де Гаспе, и Таше, о которых мы говорили в предыдущих номерах «Квебекских Тетрадей»). В этом учебном заведении, похоже, жива была литературная традиция. Судите сами: юный Антуан, кроме песни, которую подхватил весь семинар и которая вышла за пределы его, став «народной», Жерэн-Лажуа во время учёбы писал статьи и публиковал их в еженедельной газетке семинара Николе «Монитор», вскоре ему поручили быть её редактором; там же, в семинаре, Жерэн-Лажуа напишет едва ли не первую франко-канадскую драму «Молодой Латур», и она будет поставлена на сцене того же семинара и в том же году издана отдельной брошюрой с посвящением лорду Меткалфу[2]. Кстати, Джон Хьюстон включит эту пьесу в «Национальный репертуар», а ещё она будет опубликована в журнале «Аврора Канады».

Неплохое начало для литератора.  Скажем пару слов об этой пьесе, которую редко упоминают в антологиях и, уж конечно, никто о ней ничего подробно не сообщает. А следовало бы сказать, например, что сюжет этой пьесы взят из «Истории Канады» (1843) Мишеля Бибо (см. Квебекские Тетради № 12), а это означает, что сам Антуан следил за всем, что издавалось в Нижней Канаде. Бибо сообщает, что в 1630 году, один офицер, француз Шарль де Ла Тур отказался покинуть вверенные ему порт и гарнизон порта в Акадии после того, как Квебек уже сдался англичанам.

В первом акте говорится о том, что акадийский порт Кап-де-Сабль, которым командовал Роже Латур, продолжал оказывать сопротивление англичанам, когда на корабле из туманного Альбиона прибыл отец Роже. Отцу англофилу, который в своё время женился на англичанке, устраивают встречу с сыном. Кажется очевидным, что отец сумеет убедить сына сложить оружие и воспользоваться милостью английской короны, сулившей доблестному офицеру золотые горы. Сюрприз! Сын отказывается принять предложение отца.

Второй акт – новая встреча отца и сына, и снова ни уговоры, ни угрозы, ни мольбы не помогают. Сын непреклонен. Его патриотический долг превыше долга сыновьего.

В третьем акте – последняя попытка отца уговорить сына сдаться оказывается столь же безуспешной. Речи становятся всё резче. Наконец, отец, уверенный в своей победе, посылает английскую армию на битву с гарнизоном бастиона. Но не тут-то было! Поддерживаемый союзниками-индейцами, сын не только отбивает атаку, но и захватывает в плен отца. Разумеется, он прощает отца, но предлагает ему встать на сторону своего отечества, т.е. Франции.

И вот, то, что было задумано, как трагедия, оборачивается трагикомедией. Молодой Жерэн-Лажуа воспользовался интригой пьесы Корнеля «Сид» (1636), слегка изменив мотив противостояния отца и сына: любовь к женщине заменена сыновьим долгом, но в остальном – всё то же. Как быть? Перед Родриго в пьесе Корнеля стоял выбор: спасти свою честь, сражаясь с отцом возлюбленной, или сохранить любовь ценой чести. Перед молодым Латуром – та же диллема: поступиться своим долгом, сохраняя отцовскую любовь, или сразиться с отцом во имя долга.

Конечно, читать пьесу не просто, в ней трижды повторяются и ситуация, и аргументы, да ещё эти выспренные тирады в духе эпохи, пространные монологи. Нет, Жерэн-Лажуа всё же не Корнель и уж тем более не Расин, но блестящее владение языком делает честь молодому человеку восемнадцати лет от роду.

Получив основательное образование, Жерэн-Лажуа тем не менее не сразу нашёл работу, да и та не приносила ему никакого дохода. Где он только не работал и кем только не был, но, если сказать кратко, – был он мелкой сошкой, функционером и, скажем так, секретаришкой. Но при правительстве, в министерствах, что позволило ему свести дружбу со многими известными людьми. Не оставлял он и журналистики, работая то на одну газету, то на другую, то становясь на время редактором, то, разочаровавшись, отходя от дел. Надо сказать и о его путешествиях во Францию и в Соединённые Штаты, где он совершенствовал свой английский, а это позволило ему стать переводчиком в министерствах. Его страсть к литературе и книгам привела его к должности библиотекаря при Национальной Ассамблеи. И везде он находил применение своим литературным талантам, создав, например, первый разумный библиотечный каталог.

Был в его жизни и настоящий литературный период, насыщенный, напряжённый, плодотворный. Начался он летом 1859 года в Квебеке, куда опять переместилось правительство, после нескольких лет в Торонто. Это совпало с первым по-настоящему литературным периодом в истории франко-канадской литературы, получившим название «квебекская школа» (имеется в виду город Квебек). Жерэн-Лажуа был одним из подвижников этой школы. Собиралась она в книжной лавке на улице де ля Фабрик, которую держал известный квебекский поэт Октав Кремази. Были среди участников школы те, чьи имена уже были на слуху и те, которым ещё предстояло прославиться, благодаря их стихам и романам, полотнам, историческим изысканиям и политической деятельности. О многих мы уже упоминали на страницах «Квебекских Тетрадей», о других разговор ещё впереди. Перечислим самых известных представителей «квебекской школы»: Этьен Парэн, Франсуа-Кзавье Гарно, Жан-Батист-Антуан Ферлан, Пьер-Жозеф-Оливье Шово, Франсуа-Александр Юбер Ла Рю, Жозеф-Шарль Таше, Анри-Раймон Касгрэн.

«История Канады» (1845-1848) Франсуа-Кзавье Гарно, написанная в ответ на рапорт Дюрхама после восстания Патриотов, уже была широко известна, а аббату Анри-Раймону Касгрэну не трудно было убедить литераторов в необходимости создания произведений, основываемых на фактах этой «Истории...» и вдохновлённых квебекской действительностью. Они и создадут для этих целей 21 февраля 1861 года журнал «Канадские Вечера», печатный орган, проект которого был уже давно выпестован Жерэном-Лажуа. Этот журнал будет издаваться до 1865 года, а параллельно ему в 1863 году будет публиковаться другой, «Канадский очаг», который продержится до 1866 года. В первом Жерэн-Лажуа опубликует первый том своего «Жана Ривара» (1862), а во втором – второй: «Жан Ривар экономист» (1864).

Сейчас отношение к этим книгам Жерэна-Лажуа не самое восторженное, но в ту эпоху это были востребованные романы, своевременное произведение, ожидаемое и потому широко обсуждаемое, затрагивающее наиважнейшие вопросы политики, культуры и жизни вообще. Сюжет романа более чем прост: герой, Жан Ривар, отправляется в лес южнее озера Сен-Пьер, что в Кантон де л’Эст, он со своим другом-подвижником расчищает лес и основывает поселение (своего рода республику, а это уже часть утопии, в которую уверуют многие и многие), которое могло бы послужить моделью для всех франко-канадцев, моделью веры, образования, экономики и политики. Значительную часть произведения занимают письма, которыми обмениваются Жан Ривар и его старинный друг ещё по колледжу Гюстав Шармений, теперь адвокат, практикующий в Монреале. Это его письма, более даже чем письма самого Ривара, прославляют величие и благолепие сельской жизни.

Немного подробней: Гранпре, 1843. В момент смерти отца Жану Ривару  19 лет. Он старший сын в семье (кроме ещё одиннадцати детей) и должен принять решение.  Продолжение учёбы невозможно, нет денег, да и стань он юристом – найти вакантное место очень трудно, практически невозможно. Очень легко догадаться, кто и что мог  ему посоветовать. Конечно, кюре и заняться ему следует земледелием. Без денег, как это можно сделать? Он оставляет семью, свою возлюбленную, своё жилище к северу от Святого Лаврентия и отправляется туда, где есть свободное место в лесах.

С приятелем они валят деревья, выкорчёвывают пни, выравнивают землю. На это уходит первый год. На второй год они уже засеивают небольшой участок. Ривар покупает быков и корову. Всё с тем же другом они продолжают валить лес, расширяя посевные площади. Ривар находит человека, готового покупать пепел сожжённых деревьев. Ривар по весне собирает кленовый сок и варит сироп. Так проходит второй год. На третий год он уже строит себе дом, женится на своей невесте и они поселяются там, где со временем возникнет посёлок Риварвиль. К нему тянутся люди, вскоре прокладывается дорога, строится церковь. Ривар выполняет обязанности судьи и мэра нового посёлка. Он строг, мудр и справедлив.

Мы приведём несколько выдержек из первого тома, прежде чем обратимся ко второму.

«Вот когда понимаешь, как полезна бывает пара быков. Этих животных можно было бы назвать лучшими друзьями тех, кто корчует лес. Жан Ривар в шутку говаривал, что, если бы кто-то взялся написать его портрет, то он хотел бы, чтобы на картине он левой рукой вёл быков, а в правой держал бы топор.

Корчёвщик, у которого нет средств, чтобы купить себе эту подмогу, может обойтись и своими силами, но тогда он будет в незавидном положении. Быки просто незаменимы, когда надо корчевать деревья. Конь, гордое животное, роет копытом землю, встаёт на дыбы, рвётся вперёд, не замечая препятствий, он торопится, дёргает, пока не порвёт цепь. Бык же терпелив, он продвигается медленно, если надо отступает, тянет в ту и в другую сторону, раскачивает, послушный голосу хозяина. Поскользнувшись, упав, он тем не менее встаёт, спокоен, невозмутим, как если бы ничего не случилось, и возобновляет свои усилия, прерванные падением.»

Второй отрывок – это проповедь кюре, наставляющего Жана Ривара на путь истинный:

«Никто, сын мой, не понимает это лучше меня, и я скажу всем молодым людям, заканчивающим колледж, что они внушают мне самое глубокое сострадание. В тепершнем мире так мало возможностей открывается молодым людям, если они избирают либеральные профессии[3], ведь желающих так много, а мест, увы, так мало, что всё это может привести к совершенно фатальным последствиям.

Но если вы желаете услышать от меня, как избегнуть такого положения вещей, то мне, увы, придётся признаться в своём бессилии. Тем не менее, после долгих размышлений, а я размышлял над этим вопросом долгие годы, я пришёл к выводу, что самое простое, естественное и наиболее действенное решение, которое может, если не уничтожить зло, то по крайней мере до какой-то степени его приостановить, - это воодушевлять наших образованных молодых людей заняться сельским хозяйством.

В том только, как мне кажется, залог увеличения всеобщего благоденствия и одновременно каждого в отдельности, призвание большинства населения нашей страны, которое должно расцениваться с наибольшим уважением. Я не стану распространяться на тему благородства и необходимости этого дела. Но обратитесь к людям сведущим, которые досконально изучили этот вопрос, и они вам скажут, что сельское хозяйство – первое, что позволяет получать долговременную прибыль; оно даёт преимущества, которые не может дать никакое другое занятие. Именно сельское хозяйство даёт начало всякого рода мануфактурам и, будучи залогом благоденствия нации, является единственным занятием для человека, который желает ни от кого не зависеть. Земледелец может с уверенностью сказать, что «не знает другого господина, кроме только Бога одного». Ах, если бы только молодые люди, которые сотнями покидают наши сёла, чтобы заниматься коммерцией или чем угодно иным, могли внять моим словам, вместо того, чтобы скитаться на чужбине. Я бы сказал им: «О, молодость! Друзья мои, почему бежите вы? Почему покидаете наши прекрасные земли, наши восхитительные леса, нашу замечательную родину, пытаясь найти счастье там, где его нет! Коммерция, индустрия, говорите вы, даёт вам более высокие заработки, но есть ли что-то более основательное, чем богатство вашего же хозяйства? Образованный землепашец каждый день видит, как увеличивается его богатство, не боясь, что однажды оно рухнет; его не касаются мелкие заботы и страхи, его жизнь размерена, проста, воздержана и обещает ему счастливую старость.»

Во втором томе Жерэн-Лажуа живописует благоденствие нового посёлка, здесь появляются простейшие мануфактуры и всё, так сказать, налаживается, всё идёт своим ходом в этом лучшем из миров. Жан Ривар стареет, становится необходимейшей фигурой в округе, строится школа, сам он становится депутатом. Последние четыре главы – перечисление всего, что было достигнуто, - своеобразный курс лекций о том, как должно вестись хозяйство в Квебеке. Решение наипростейшее: земледелие и ремёсла – вот секрет выживания в Квебеке.

Эти два тома «Жана Ривара» были чрезвычайно важны для литературы Квебека и до появления «Марии Шаделен» Луи Эмона считались лучшим литературным произведением своей эпохи. Было множество переизданий этого романа и можно сказать, что даже сегодня этот роман ещё можно читать, хотя, как сказано в «Истории французской литературы Квебека» под редакцией Пьера де Гранпре: «Герой книги, у которого есть все качества, чтобы понравиться читателю, становится зануден, когда принимается рассуждать об экономии и преимуществах сельскохозяйственного труда. Хорошо ещё, что там и сям прорывается его чувствительная душа и даёт простор для фантазии. Описание тогда схватывает запахи леса и вызывает сладкое чувство ностальгии». На самом деле Жерэн-Лажуа писатель довольно смурной, слишком уж реалист, его писания сильно напоминают школьные сочинения. Его роман желает «воодушевить молодёжь на занятие сельским хозяйством вместо того, чтобы посвящать свою жизнь профессиям адвоката, нотариуса или врача». Это почти слово в слово то, что говорит Шово в своём «Шарле Герэне» (см. «Квебекские Тетради» № 16). Роман Жерэна-Лажуа – это трактат об освоении новых земель, похвальное слово тем, кто отдал жизнь этой идее. Вот несколько мудрых советов, которыми делится Жан Ривар, чтобы преуспеть в жизни:

«Первый секрет: почва должна быть доброй, плодородной. Это едва ли не самое важное. И, как было сказано утром, агенты по продаже земли не должны продавать скудные, неплодородные наделы.

Второй мой секрет: железное здоровье, за которое я благодарю Господа. Это тоже один из ключей к успеху. Но тут надо добавить, что здоровым становится тот, что трудится на свежем воздухе.

Третий секрет – сама работа. Я могу сказать, что первые годы, когда я расчищал лес, я трудился не покладая рук. Я говорил себе: вот у меня участок плодородной земли, который может дать мне достаток. И я могу увидеть плоды настойчивой работы. Я сделал из моей работы на земле смысл моей жизни, самое главное в ней (...)

 - Значит, вы считаете, что труд был и есть залог вашего успеха?

- Я считаю, что труд и был гарантией моего успеха. Но это не всё. Я многим обязан, особенно последние годы, моей культуре земледелия, той заботе, которую я уделяю земле, чтобы сохранить её изначальную плодородность. Ведь почва истощается довольно быстро, даже на недавно расчищенных землях. Надо безустали удобрять землю, орошать её или осушать, если она болотиста (...)

Но теперь настало время раскрыть вам четвёртый секрет моего успеха, который я могу определить так: обстоятельность в делах, порядок и экономия.

Я встаю рано круглый год. Это позволяет мне, когда это не страда и не жатва, читать и писать, образовывая себя. После чего я обхожу стойла и другие постройки, я сам забочусь о животных и слежу, чтобы всё было в образцовом порядке (...)

Весь день я руковожу работами на ферме. Я наблюдаю за моими работниками, я стараюсь сделать так, чтобы они могли наилучшим образом проявить свои способности, но так, чтобы не изнурять их понапрасну, чтобы не отвратить их от того, что они делают (...)

Пятый секрет: привычка, которую я приобрёл ещё в молодые годы, всегда записывать в журнал всё, что было сделано, все расходы и доходы. Эта привычка раздумывать над тем, что сделано и что предстоит сделать, была мне великим подспорьем. Сегодня я могу совершенно точно сказать, во что мне обошёлся каждый акр земли и сколько он мне принёс дохода. Я могу сказать, какие зерновые или овощи лучше взойдут на том или ином участке моей земли и принесут мне больший доход. Я знаю, каких животных мне лучше выращивать. Я могу разобраться в мельчайших деталях моего сельскохозяйственного  производства, потому что разработал систему скрупулёзного подсчёта моих затрат и моей прибыли, и система эта проста, точна и даёт мне полный обзор всех моих работ (...)»

Роман Жерэна-Лажуа дидактичен, он методично разрабатывает избранную тему и это особенно заметно во втором томе. Если взять даже только список названий глав, сомнений в том больше не будет: «Жан Ривар и образование», «Описание внутреннего убранства дома – библиотека Жана Ривара», «Секреты успеха», «Поездка к господину кюре – экономические рассуждения». Можно смело сказать, что Жерэн-Лажуа создал целую программу, которая должна была позволить франко-канадцам развиваться самим и, тем самым, обеспечить выживание их всех, как народа. Главы его романа можно читать, как этапы проекта развития, как если бы то был курс социальной экономики. В целом: надо развить все стороны отдельно взятой человеческой личности (интеллект, дисциплина, вера, физическое совершенство, моральные качества...) и общности индивидуумов, начиная от расчищения земли и заканчивая мелкими ремесленными отраслями в рамках аграрной программы и использования лесов. Программа, безусловно, убогая, но которую будут повторять и обсасывать почти все авторы-почвенники, священники и политики консервативного толка, стремившиеся остановить исход населения из деревень.

В следующем выпуске «Квебекских Тетрадей» мы поговорим о движении романтизма в Квебеке и об «отце квебекской литературе» поэте и историке Франсуа-Кзавье Гарно.

---

[1] Напомним, что в начале 19 века канадцами называли исключительно выходцев из Франции и их потомство, выросшее в Новой Франции, в Нижней Канаде, в современном Квебеке.

[2] Бывший генерал-губернатор Канады

[3] Подробнее об этом в № 15 «Квебекских Тетрадей»