Антологии квебекской литературы - 28 - Памфиль Лё Мэй

Памфиль Лё Мэй

(1837 – 1918)

Мы продолжаем наши изыскания в литературе Квебека. На этот раз речь пойдёт о Памфиле Лё Мэйе. Замечательно, что он, будучи рождён Лёмэйем, стал называть себя ЛёМэйем, а затем – Лё Мэйем. Эта игра с заглавными буквами говорит, вероятно, о желании поэта определить своё происхождение и национальную принадлежность. Впрочем, кто может с уверенностью сказать, что происходит в поэтическом сознании того или иного любимца муз. Одно очевидно – предки Лё Мэйя были выходцами из Бретонии, где есть местечко с таким названием. 

Его отец, Леон Лёмей содержал магазин, который торговал всем подряд, потому и назывался magasin général в Сент-Юсташ. Верхний этаж магазина был своего рода гостиницей. Леон был женат на Мари-Луиз Ожер (фамилия известная, но была ли она как-то связана с Ожерами, занимавшими посты в тогдашнем правительстве – бог весть). Памфиль был пятым из четырнадцати детей Леона и Мари-Луиз. Замечательно, что у самого Памфиля тоже будет четырнадцать детей от Мари-Онорин-Селима Робитай.

Поэт Памфиль Ле Мей – личность своеобразная. Вот, как его представляет в сборнике «Поэты Квебека» Франсуа Дюмон, профессор университета Лаваля (перевод Людмилы Пружанской):

«Плодовитый автор стихов, рассказов, романов и театральных пьес, Памфиль Ле Мей занимался ещё и художественным переводом: он, в частности, переводил романы англо-канадца Уильяма Кирби и американского поэта Генри Лонгфелло. Ле Мей родился в г. Лобиньер, впоследствии стал адвокатом, а затем получил важный пост в Библиотеке Закондательного собрания Квебека. Его любимым жанром были сонеты, в которых он воспевал традиционные ценности, моральные и семейные. В поэзии Ле Мея больше прославления природы, чем исторических событий, а само творчество связано скорее с регионализмом, нежели с утверждением канадского патриотизма.»

Давайте развернём это сжатое определение личности и творчества поэта. Поговорим сперва о его биографии. В своём очерке о Памфиле Лё Мэйе историк Морис Пеллерэн говорит, что начальное и среднее образование поэта не было стабильным, он посещал церковно-приходскую школу, потом школу Христианских Братьев в Труа-Ривьер с 1846 по 1849 годы, учился латыни у местного нотариуса, а реторике и стихосложению, гораздо позже, с 1854 по 1857 годы, в Малом Семинаре в Квебек-сити. Пеллерэн подчёркивает слабое здоровье поэта, утверждая, что именно из-за слабости здоровья он нигде не довёл до ума свои штудии. Подозреваю, что дело было уже тогда в особом поэтическом отношении к нуждам этого мира.

Но нужда заставила двадцатилетнего юношу поступить на службу в адвокатскую контору, стать клерком, начать изучать юриспруденцию, но и тут он не отличился усидчивостью и прилежанием, уехал в Портлан, штат Мейн, якобы в поисках работы, которой, разумеется, не нашлось, вернулся, пожил какое-то время в Шербруке, подвизаясь служащим в магазине, где ему внятно объяснили, что к коммерции у него нет никаких данных – он продержался в этой роли всего несколько недель.

Что же делать? Блудный сын вернулся в отеческий дом, решив стать священником. В 1860 году он становится студентом у облатов[1] в Оттаве. И опять, сославшись на состояние здоровья, покидает и эту стезю. Возвращается к изучению юриспруденции, подрабатывает переводчиком в провинциальной Ассамблее, что позволяет ему посвящать досуг литературе.

Каким бы разгильдяем он не был, а в 1865 году он становится адвокатом и членом адвокатской палаты (так, кажется, термин barreau переводится на русский). Интересно, слова гильдия и разгильдяй одного корня? Если обозначить barreau как гильдию адвокатов, тогда разгильдяй будет означать «лучший в гильдии»?

Так или иначе, а Памфиля Лё Мэйя заметил тогдашний премьер министр провинции и писатель, о котором мы уже говорили в «Квебекских Тетрадях» Пьер-Жозеф-Оливье Шово, автор романа «Шарль Герэн». Это Шово предложил Лё Мэйю место библиотекаря в законодательной Ассамблее – благословенье небес! Он посвятит этой библиотеке 25 лет своей жизни, расширит её необыкновенно: от нескольких сотен книг первоначально до почти 34 тысяч наименований в 1892 году, при этом он составит не один каталог своей библиотеки и все эти каталоги будут весьма внятными, Лё Мэй наладит межбиблиотечный обмен с другими провинциями, с США, Францией, Бельгией, Бразилией и британскими колониями, короче – благодаря Шово, Лё Мэй обретёт своё призвание. Кстати сказать, он добъётся того, что эта библиотека станет открытой для всех, не только для членов Ассамблеи, что позволит Лё Мэйю покупать не только книги связанные с правоведением, но и романы, и поэзию.

Увы, со сменой правительства на консервативное, Памфиля Лё Мэйя попросят удалиться на заслуженный отдых, когда ему будет всего 55. Это же коснётся и других писателей-политиков либерального толка, например, Артюра Бюи, о котором мы поговорим в одном из ближайших номеров «Квебекских Тетрадей». Лё Мэй воспринял эту «пенсию» как личное оскорбление, но от денег не отказался, жить-то на что-то надо.

Пост библиотекаря позволил Лё Мэйю познакомиться с Франсуа-Кзавье Гарно, Жозефом-Шарлем Таше, Антуаном Жерэн-Лажуа. Он и сам стал плодовитым автором: десять поэтических сборников и восемь книг прозы. Он работал во многих жанрах, был лириком и автором эпопей, в его активе были романы и драматические произведения, короткие новеллы и переводы. Был он и журналистом и оратором, но всё же в первую очередь он был поэтом.

Его романище на 1000 страниц в двух томах «Паломник из Сент-Анн» (1877) с продолжением тоже в двух томах, названный «Пикунок прόклятый» (1878) был принят критикой прохладно, но это не смутило Лё Мэйя и он издал в 1884 году ещё один роман «Дело Сугрэна» (мы упоминали о нём в № 22 «Квебекских Тетрадей»), чтобы в конце концов осознать, что романы – не его призвание. 

Зато он перевёл роман Кирби «Золотой пёс» и перевёл весьма свободно, что не помешало французской версии получить достаточную популярность среди читающей публики. Другой его перевод – поэма Лонгфелло «Евангелина» - тоже был очень удачным и вдохновил, например, историка и социолога Рамо де Сен-Пэр, который был первым, кто заговорил о депортации акадийцев, и квебекского писателя Наполеона Бурасса, написавшего роман «Жак и Мари», о котором мы говорили в теме об историческом романе в Квебеке («Квебекские Тетради» №21)

В упомянутой нами книге «Поэты Квебека» приводятся выдержки из речи поэта, произнесённой на праздновании Дня Святого Иоанна-Крестителя в 1880 году, «Миссия нашей литературы». По старой университетской привычке я тезисно законспектировал её:

Мы – нация колонистов-переселенцев, мы – маленький народ, «оторванная ветвь», мы ещё не заслужили интереса «больших» народов, нам – подрастать.

Литература – факел, литература – оружие. Но что если «оружие» - кнут, а факел чадит и мешает видеть зарю? Литература – зеркало общественных добродетелей и пороков. Её миссия – движение человечества к Богу. Многие наши писатели забыли о своей миссии. А мы своими книгами должны прививать любовь к труду, уважение к закону, воспевать искусства.

Наш долг – овладеть языком. Не допускать общественной деградации. Наша судьба сопоставима с судьбой еврейского народа. Мы – избранники Бога. Я (Памфиль Ле Мей) обращаюсь к писателям – помните свою миссию. Будущее страны – в ваших руках. Какими будете вы – таким будет народ, ибо от вас зависит его умонастроение. Не допускайте раскола с церковью, чтите Бога, любите родную землю – в этом залог бессмертия.

Скромно, целомудренно, чуток горделиво, сказано всё хорошим языком, что радует любого переводчика.

Всё поэтическое творчество Лё Мэйя, а мы утверждаем, что этот аспект был главенствующем в его литературной деятельности, проникнуто любовью к природе его родного края. В деревне он чувствовал себя дома и эта отличительная черта его характера отдаляла его от светской жизни и от политики. Его можно уверенно назвать романтиком и почвенником; он был романтиком в духе Ламартина и его «медитаций», но ещё более интимным и склонным к филигранной работе над стихами, о чём свидетельствует первый в Квебеке сборник сонетов «Капельки» (1904), сто семьдесят пять стихотворений!, изданный, когда почти семидесятилетний поэт совсем отошёл от общественной жизни и отдался всецело своей семье, своему саду, поездкам в деревню. Он уже получил к этому моменту звание почётного доктора наук Лавальского университета за свою литературную деятельности, а в 1910 году он получит офицерский орден француского Института народного образования.

Лё Мэй – один из признанных классиков квебекской литературы. В русских переводах его стихотворения можно найти только в книге «Поэты Квебека», во всяком случае других переводов текстов Лё Мэйя сколько я ни искал, я найти не сумел.

Мне душевно понравился перевод поэмы Ледоход на реке Святого Лаврентия весной 1865 года, выполненный А. Миролюбовой, и мне нравится идея воспроизвести его здесь:ч

(...)

Поток, наскучив пленом, колыхался

И, как ретивый конь, из русла рвался –

На волю из сверкающих цепей,

Нагромождая льдины вдоль полей.

Он грохотал, над льдом творя расправу,

Как встарь Везувий, извергая лаву,

И глыбы вдаль бросал, рассвирепев:

Так в дикой чаще благородный лев

Срывает с лап постыдные оковы,

Что укротитель наложил суровый.

И ещё один фрагмент, ещё смелее первого.

Х

Картина страшная! Сумятица, волненье –

Всяк мечется, везде столпотворенье!

Крестьяне видят: поднялась вода,

И, горько сетуя, стремятся кто куда.

Кто оставляет ветхое жилище,

Хватает всё: одежду, утварь, пищу,

Перед стихией грозной трепеща

И на холмах спасения ища.

Кто посмелей, тот и в последний час

Скотину, птицу, кров свой и запас

Не оставляет – лезет на чердак,

Откуда вниз уж не сойти никак;

Весь скарб наверх втянули втихомолку,

Послушную на сеновал втащили тёлку,

Барана глупого, и ярку, и ягнят

И сверху озабоченно глядят,

Как бьёт копытом конь, пуглив и зол,

Как упирается, мыча, ленивый вол.

Петух закукарекал, квохчут куры,

Понюхав воздух, воет пёс понурый;

Девчонка глянула в окно – и ну рыдать:

Ручонками дитя вцепилось в мать.

Увы, вдали со скрежетом заторы

Возносятся, как блещущие горы.

Преградой этой вспять обращена,

На берега прихлынула волна.

Поля в потоке пенном исчезают,

Деревья ветви голые вздымают –

Они над этой сумрачной стремниной,

Как мачты флота, взятого пучиной.

И, как обломки кораблекрушенья,

Остатки смытого водой селенья

Качаются среди равнин безбрежных

По воле ветра и валов мятежных;

А солнце чертит, к ночи путь клоня,

По скорбной ниве борозду огня.

«Капельки» – сборник сонетов (175 сонетов, не шутка), который считается вершиной поэтического творчества Лё Мэйя. Он разделил этот сборник на 18 (!) частей, но в общем мы находим четыре источника его вдохновения: религия, частная жизнь автора, крестьянство и история.

Религиозное чувство диктует ему «Библейские сонеты», в которых поэт обращается к сюжетам более или менее известным: земной рай, потоп, золотой телец, схватки Самсона с филистимлянами. В «Евангельский сонетах» сюжеты соответственно из Нового Завета, а в третьей части сборника – «Дыхание веры» речь идёт о выдающихся христианских личностях после распятия Христа, о церквях и церковных обрядах. Одна христианская тема особенно близка автору – тема искупления одного из самых страшных грехов – гордыни. Бог Лё Мэйя суров, он не терпит даже намёка на возможный бунт.

Сонеты на исторические темы разбросаны там и сям, встречаются в них имена Картье и Шамплэна, Мерсье, Лорье, Доллара наряду с античностью, которой отдали дань многие романтики. Можно заметить, что у Лё Мэйя даже восхваление героев отличается сдержанностью и отстранённостью.

В интимных стихотворениях, в разделах «У очага» и в «Зёрнах философии», мы знакомимся с привычками поэта, с его мыслями о ближних. В этих философических «капельках» довольно пессимизма: «мир – пропасть, по кромке которой идём наугад...». Впрочем, грусть соседствует с весельем, огорчения сменяются очарованием, но «в судьбе заложено страданье», и всякие протесты или бунты бессмысленны. Остаётся только мечтать.

И, наконец, сельские сонеты, воспевающие труды крестьян и другие обычные для почвенников сюжеты: колонизация, расчистка земель, лесной пожар, посев и жатва. Не будем забывать, что Лё Мэй был своего рода предтечей почвенничества, он часто завершает сонет морализаторством, использует бытовые детали как символы. Например, «Пахота» или «Лесной пожар» говорят о том, что жизнь должна строиться на смерти. «Танец листьев» напоминает ему о любви, а «Зима», такая банальщина, есть напоминание о старости:

Зима

Река без парусов и небеса без крыльев,

Поля облачены в серéбро-сизый саван,

Мерцанье звёзд нам говорит о главном,

А мы о чём судили да рядили?

А вот и ветры, вестники вигилий,

Взметают прах орущею оравой,

И гибнут корабли, вот – сгинули  бесславно.

В потоках снежных чтό мы сохранили?

Ни песни птичьей в чаще зимней,

Жилища заперты, занесены снегами,

День – сонмы призраков над нами.

Грустна пора зимы и в нашей жизни...

Под сединой какие ноют мысли?

Где все надежды с пряными мечтами?

В Квебеке, в 19 веке многие и многие писатели и поэты обращались к жанру сказок, когда хотели рассказать о чём-то несбыточном или фантастическом. Памфиль Лё Мэй тоже собрал под одной крышкой 18 сказок, назвав их «правдивыми». «Правдивые сказки», что само по себе близко к оксюморону. Скажем пару слов об этом сборнике, скажем в двух-трёх фразах, о чём каждая из его пространных сказок.

Первые четыре сказки связаны между собой общим названием «Дом с привидениями».

1.       Филин

Филин поселился в этом доме и морочит всем голову. Его пытаются убить, но он появляется снова. Некий Бабила (Вавила?) запрячет в этом доме деньги, полученные не самым честным образом. Генриетта Лёпир (Худшая?) сойдёт с ума, увидев призрак. Селестэн Грэн Дамур (Небесное Зерно Любви) и Памфиль (ну, понятно) Лёруа (Король!) решают разобраться в этом деле.

2.       Призрак Вавилы

Прошло 25 лет. Селестэн разбогател. Он нашёл-таки богатство спрятанное в доме с привидениями.

3.       Роковой поцелуй

Селестэн женился, но его прежняя любовь по-прежнему видится с ним. Надо сказать, что после встречи с призраком в этом жутком доме её психическое состояние стало нестабильным. Как-то вечером в амбаре Селестэна вспыхивает пожар. Несчастная дура охвачена пламенем, но успевает поцеловать Селестэна и этот поцелуй оказывается для него роковым.

4.       Кровь и золото

Вавила и его жена содержали трактир. У них был единственный сын, который однажды ушёл искать счастья на стороне. Он вернулся изменившимся, под другим именем и был убит родителями, которые захотели завладеть его богатством. Деньги, которые Селестэн нашёл в доме с привидениями, были деньгами сына Вавилы. А призрак Вавилы охранял эти деньги. Господь обрёк его на постоянное пересчитывание этих денег в наказание за его преступление.

Бык Маргариты

Все думают, что бык Маргариты заколдован, пока не выясняется, что какой-то остряк смазал их керосином и поджёг.

Кровавое крещение

Один из Патриотов узнаёт, что его выдал англичанам лучший друг, который позарился на его невесту.

Молодой акробат

Приехал цирк и родители узнают в молодом акробате своего сына, похищенного 15 лет назад.

Мариэтта (Рождественская сказка)

Мариетта крутит шашни с работником с соседней фермы. Он тоже влюбляется в неё, но это не  мешает ему отправиться в США на заработки. Девушка грустит, впадает в меланхолию, начинает болеть, чахнуть и вот уже почти умерла. Но оживает, когда возвращается её возлюбленный.

Марионетки

Рассказчик присутствует на спектакле марионеток. Показывают сцены любви, танцы, историю о будущем, боксёрский поединок...

Обручальное кольцо

Ноэ Бержерон собирается жениться на Амарилис Бело. Во время помолвки, перед обручением, он хочет надеть на палец Амарилис кольцо. Увидев это кольцо девушка и её отец чуть не падают в обморок: у её матери было такое же точно кольцо. Ноэ – студент медик. Известно, что студенты медики того времени часто разрывали могилы, чтобы на трупах изучать анатомию.

Небольшая сцена большой драмы

Сент-Юсташ, 1837 год. Девушка, чей отец не приветствует движение Патриотов, укрывает одного из повстанцев. Она не выдаёт его даже тогда, когда узнаёт, что тот убил её жениха.

Вилы Жака Лёдюра (Крепкого?)

Жак Лёдюр хочет стать ризничим. В последний момент кюре отказывает ему. Жак огорчён и озлоблен, он перестаёт ходить в церковь. Однажды, когда надо было собирать сено, поднялся сильный ветер. Лёдюр настолько раздражён, что хочет сорвать своё раздражение на придорожном кресте, но получается так, что он натыкается на свои же вилы.

Сочельник

Некий персонаж заблудился, отправившись на ночную рождественскую мессу, но его вывела к церкви какая-то мистическая, блуждающая звезда.

Кровавый крест

Кто на скале у дороги нарисовал кровью крест? Одни говорят, что это Модест Риу так скромно отметил свой «подвиг». Другие утверждают, что это кровь индеанки, которую умыкнули ирокезы накануне её крещения, и что она таким образом выразила свою веру в Христа.

Привидение

Матиас Падроль (Несмешной?), возлюбленный Жозефины Дювалон, отправляется с её братом в Калифорнию искать там счастье. Он возвращается с деньгами, но без своего компаньона, которого предположительно убили индейцы. В день свадьбы, когда во время венчания кюре спросил Жозефину, согласна ли она выйти замуж за Матиаса Падроля, некий голос ответил вместо неё: «Нет!».  Это был голос её брата, убитого её будущим супругом. Дух брата вселился в одного из церковных служек.

Молоток жонглёра

Жонглёрами называли индейских колдунов, их племена жили в окресностях озера Крош. Сын вождя племени хочет жениться на дочери жонглёра. Колдун согласится, если юноша принесёт ему Бога бледнолицых. Тот возвращается с распятием и колдун прибивает крест к дереву. С тех пор в лесу слышен стук его молотка.

Фонтэн против Буаверов

Без разрешения отец и сын Буаверы открыли плотинку на ручье, который протекал по земле семьи Фонтэн. Моиз Фонтэн и его желчная жена застигли их за этим делом. Злющая мадам Фонтэн швырнула камень в старика Буавера. Началась свара. Пока сын бился с Моизом, Буавер старший схватил мадам Фонтэн за шкирку и хорошенько отшлёпал её по заднице, что повлекло за собой судебное разбирательство.

Патриотизм

Марсель Пудрие (Пороховница), решив записаться в Патриоты, оставил свою невесту. Ну, раз такое дело, она тоже решила стать Патриоткой и согласилась выйти замуж за богатого вдовца, надеясь на его деньги купить Патриотам оружие. После того, как Патриоты в скором времени были разбиты, Марсель вернулся к своей невесте как раз накануне её свадбы с вдовцом. Всё разрешилось с внезапной смертью вдовца в тот же самый день.

Сон или путешествие по библиотеке

Снится автору, что он оказался в библиотеке, населённой философами, поэтами, писателями, политиками, теологами и другими мыслителями...

Считается, что этот сборник сказок – лучшее, что было в творчестве Памфиля Лё Мэйя. 600 страниц сказок, то реалистических, то фантастических. Признаться, порой они бывают занудными и действие их разворачивается медленно. Известно, что в сказках бывает мораль. Лё Мэй несколько злоупотребляет моралью, с лёгкостью прерывая повествование, чтобы порассуждать по тому или иному поводу, порой даже не связанному с сюжетом. «Увы, мы зачастую забываем, что жизнь – это время испытаний, а земля – арена, на которой идёт битва не на жизнь, а на смерть. Но человек не может родиться для судьбы, которая могла бы обойти его стороной.» И таких «успокоительных» сентенций в текстах Лё Мэйя довольно.

Другая его проблема – неумение начать и неумение закончить свою сказку. Ему нравится включать рассказ в рассказ, в духе Мопассана, но в нём нет живости и напора, которые свойствены Фрешетту или Бограну. Длинные преамбулы и окончание без удивления, как должно быть. 

И всё-таки... Можно ли не включить в антологию творчество Лё Мэйя? Оказывается – можно. Нет упоминания о Лё Мэйе в толстенькой критической антологии Эрмана. Нет в помине ни стихов, ни прозы этого автора в учебных антологиях Вайнмана и Шамберлэна, Мишеля Лорэна. Конечно, можно всегда оправдаться «невозможностью объять необъятное», сказать, что для нужд преподавания использование произведений Лё Мэйя не представляется необходимостью, но лично мне кажется, что на поэтическом небосклоне Квебека 19 века звезда Памфиля Лё Мэйя достаточно ярка, чтобы заметить её и занести в анналы.

---

[1] Светские люди при монастыре, теологи не принявшие сан священника

Антологии квебекской литературы - 22 - Приключенческий роман в Квебеке - 19 век

Романы исторические и приключенческие в Квебеке

(1837-1885)

II. Приключенческий роман

Традиция исторического романа, безусловно, жива и поныне, и мы ещё поговорим о развитии жанра исторического романа в квебекской литературе. Давайте теперь поговорим немного о приключенческой литературе в Квебеке, которая, в противоположность историческому роману, не была избалована благосклонным вниманием читающей публики. К ней относились настороженно и даже с некоторым пренебрежением.

Большая Советская Энциклопедия говорит о приключенческом (авантюрном) романе, сформировавшемся в середине XIX века на волне романтизма и неоромантизма с характерным для них стремлением бежать от мещанской повседневности в мир экзотики и героизма, как об  особом жанре, который отличает резкое деление персонажей на героев и злодеев, стремительность развития действия, переменчивость и острота сюжетных ситуаций, преувеличенность переживаний, мотивы похищения и преследования, тайны и загадки. Задача приключенческой литературы с точки зрения составителей этой словарной статьи — не столько поучать, анализировать или описывать реальность, сколько развлекать читателя.

В литературе Квебека многие писатели пытались уравновесить историческую и авантюрную части своих романов, но есть несколько примеров романов чисто приключенческих. Эти романы публиковались большей частью в газетах и очень редко отдельной книгой. Оно и понятно: публикация книги требовала больших затрат с неизвестным результатом, а газетам нужны были романы, которые печатались бы из номера в номер, чтобы заполнить страницы, когда в политике наблюдалось затишье, особенно зимой, когда связь с Европой прерывалась на многие месяцы. Авантюрный роман сам по себе был уже авантюрой, в которой вдохновение зачастую становилось графоманией, сюжет высасывался из пальца, а чаще из анекдотов и криминальной хроники. Многие газеты просто перепечатывали романы французов (Поль Феваль, Эжен Сю, Понсон дю Террай, Александр Дюма), потому что в то время понятия об авторском праве не существовало.

Роман Эжена Сю «Парижские тайны» был в большой моде. В «Канадском Мониторе» появляются «Монреальские тайны» (1855) Анри-Эмиля Шевалье, французского социалиста, который бежал из Франции после государственного переворота 1851 года, ликвидировавшего Вторую республику и установившему Вторую империю.

«Монреальские тайны» Шевалье будут продолжены Гектором Бертело (1842-1895), издателем «Настоящей (газетной) Утки» в 1879-1881 годах. 

Бертело был первым квебекским карикатуристом, насмешником-юмористом, пусть даже не таким блестящим, как Наполеон Обэн[1], издатель серьёзной газеты «Попюлэр» («Народная»), в которой был опубликован первый квебекский роман «Влияние книги» (1837) де Гаспе, сына (см. «Квебекские Тетради № 13») и юмористической газеты «Фантаск». Ирония и прекрасное владение языком позволили Бертело из анекдотов и криминальной хроники слепить довольно увлекательный роман, в котором было буквально всё: от описания трущоб и притонов до муниципальной политики, от нравов полиции до размышлений незадачливого героя романа о самоубийстве.

Затем «Монреальские тайны» были подхвачены Огюстом Фортье и опубликованы отдельным томом в 400 страниц (1893). Эта волна монреальских тайн имела и свой английский эквивалент: Mysteries of Montreal Шарлотты Фюрер, прежде акушерки немецкого происхождения, а в 1881 году ставшей авторессой, ведущей читателей по тёмным переулкам и злачным заведениям Монреаля. Да что говорить, если даже такой автор, как Памфиль Лё Мей, классик квебекской литературы, своим романом «Битва душ» участвовал в «монреальских тайнах», значит жанр этот, хоть и считался низким, шутовским, всё же был достаточно популярен среди читающей публики.

Памфиль Лё Мей, о котором мы ещё будем говорить, как о поэте, отдал дань и историческому роману, написав «Пикунка прόклятого» (1878), но ему больше по нраву криминальная хроника, подобная той, которую использовал в своём романе «Расследование преступления или Комбрей и его сообщники. Канадская хроника 1834 года» (1837) Франсуа-Реал Анжер (1820-1860). Скажем, кстати, пару слов об этом авторе, которому на момент публикации романа исполнилось только 17 лет, расскажем об этом типичном представителе новой франко-канадской интеллигенции, адвокате и журналисте. 

Родители Анжера были крестьяне, но довольно зажиточные, они могли себе позволить отправить сына учиться в малый Семинар в Квебеке. Затем он учится на адвоката, и ещё будучи студентом публикует небольшую книжечку «Система стенографии, применительно к английскому и французскому языкам», которая позволит ему, сразу же после принятия его в лигу адвокатов, стать официальным корреспондентом Национальной Ассамблеи Нижней Канады (1836), должность, которую он будет исполнять вплоть до Акта воссоединения обеих Канад (1840). В дальнейшем он сотрудничал со многими газетами, был соредактором специального юридического журнала.

Он дважды очень удачно женился, что позволило ему войти в круг франко-канадской элиты; Огюст-Реаль Анжер, приёмный сын от первого брака с Луизой-Адель Ташро (одна из самых известных фамилий Квебека) стал видным политиком; второй его женой стала Луиза Пане, дочь депутата Шарля Пане и племянница Филиппа Пане, судьи, и Луи Пане, сенатора. А Вильям Чапман, о котором мы будем говорить в одном из ближайших выпусков «Квебекских Тетрадей» был Франсуа-Реалю Анжеру племянником. Обидно, что такой подававший надежды литератор прожил всего лишь сорок лет.

Его роман открывается вот какой говорящей фразой:

«Летом 1834 года, но особенно после эпидемии холеры, ближе к осени, Квебек стал театром эпидемии ещё более страшной: грабежи, убийства, взломы домов, попрание всяческих моральных устоев следовали одно за другим с частотой не поддающейся воображению, ввергая в страх все слои общества. Никогда прежде подобные преступления не были столь циничны и безнаказанны в обществе сравнительно немногочисленном, чья мораль вошла в поговорку.» 

Замечательно, что роман Анжера появился на несколько недель прежде романа де Гаспе, сына, «Влияние книги» (1837), но не стал «первым квебекским романом», потому что автор и не скрывал, что хроника его вся почерпнута из газет, однако же интрига и диалоги, портреты и мысли персонажей и некоторые их действия однозначно придуманы самим Анжером. Он рассказывает действительную историю Шарля Шамбера (Камбрей – в его романе) и Жоржа Уотерворса, двух бандитов из шайки, известной под именем «Разбойники из Кап-Руж», которые в конце концов осмелились даже ограбить Капеллу конгрегации Нотр-Дам в Квебеке, унеся всю серебряную утварь, служившую для самых значительных месс, что было чудовищным святотатством. Анжер с первых же глав говорит обо всех преступлениях шайки и затем пытается восстановить причины всех совершённых злодеяний. И всё это по материалам следствия.

История эта настолько ужасающая, что автор сразу предупреждает: «История преступлений сама по себе может только угнетать воображение и вызывать отвращение, если пишется она не с филантропической целью пробудить сочувствие к жалким условиям жизни иных людей, чья безудержная страстность вовлекает их в пучины порока. Наша цель – не столько удовлетворить любопытство читателей, которое всегда связано с приключениями, тем более со столь необыкновенными и страшными, сколько поставить моральные вопросы и тем самым пробудить общественное мнение.»

В конце романа читатель видит злоумышленников за решёткой, видит, как они готовят побег, как изменяются их отношения, когда  Уотерворс становится стукачом и выдаёт всех и вся. Камбрея ждёт виселица, но в последний момент повешение заменяется пожизненной ссылкой в Австралию, без права возвращения.

Этот псевдороман претендовал стать фундаментальным исследованием преступности, вернее душ преступников. Уотерворс оказался втянутым в преступление по слабости характера, он всецело был подчинён Камбрею. А Камбрей – бедняк, у которого, кроме разбоя, не было иных средств, чтобы проявить себя. И он стал разбойником, чтобы доказать, что он что-нибудь да стоит. Он не был глубоко верующим человеком и потому постепенно из вора превратился в убийцу. У него не было угрызений совести, но автор замечает, что у него и не могло быть раскаяния, потому что тогдашняя система правосудия не допускала и мысли о том, что преступник может каким-то образом реабилитировать себя. Он справедливо считал тюрьму настоящей школой для преступников.

Кстати сказать, Франсуа-Реаль Анжер был не единственным, кто поведал миру о деяниях банды из Кап-Руж. О том же писали и Эжен Л’Еквийе в романе «Дочь бандита», и Альфонс Ганьон в «Женевьеве», и Луи Фрешетт в «Тайных воспоминаниях».

Памфиль Лё Мей тоже пишет в духе этюдов на тему нравов, при этом его моральный кодекс безупречен, хотя и этот классик квебекской литературы не может избегнуть стереотипов, свойственных романам, печатающимся в газетах из номера в номер. В этом смысле его роман с продолжениями «Дело Сугрэна» (1884) весьма показателен. Он выхватывает текущие события, чтобы продолжать рассказ о приключениях молодой канадки французского происхождения Эльмиры Оде из округа Портнёф и пятидесятилетнего индейца Сугрэна из племени Абенаки, которого подозревают в убийстве его жены. Расследование, и это – исторический факт, ещё не было завершено, а Лё Мей уже опубликовал роман, в котором индеец оправдан. В полотно романа включены микроистории, так или иначе затрагивающие основной сюжет; подобными историями изобиловали тогдашние газеты. Автор переносит повествование на двадцать три года вперёд. Эльмира Оде стала богатой мадам Д’Ошерон, она ведёт светскую жизнь и хочет выдать свою приёмную дочь за подающего надежды молодого министра. Её планы разрушит возвращение Сугрэна, он же Немой Язык, и свидетельство метиса Пьера Леруае по прозвищу Длинные Волосы. Арест, новый процесс, оправдание Сугрэна перевернёт всё с ног на голову. Экзотическая фигура индейца предстаёт в романе в двух испостасях: Сугрэн – несчастное создание, всё во власти инстинктов, и цивилизованный и зажиточный Леруае, наполовину сиу, наполовину мудрец.

Остановимся подробней на одном из ключевых романов того времени «Дочь бандита» (1844) Эжена Л’Еквийе. Почему его можно назвать ключевым? Да потому, что вопреки всем атрибутам романтизма авантюрного романа и его клише (коралловые уста, эбеновые волосы, беломраморная шея, описания природы, соответсвующие моменту и т.д.), это произведение несёт на себе печать общественной морали и католической веры, устои которых довлеют над характерами персонажей и всецело их определяют.

Обратимся к тексту, к интриге романа, одновременно довольно сложной и возвышенной:

Трое друзей, Стефан, Эмиль и Анри, застигнуты грозой. Они находят убежище в малопривлекательной харчевне, которую содержит Мадам Ля Труп (ничего общего со словом  «труп», просто совпадение звучания). В харчевне находятся также Мэтр Жак, личность сомнительная, и Эльмина, считающая Жака своим отцом. Стефан и Эльмина мгновенно влюбляются друг в друга, что, конечно тоже в духе авантюрного романа, но Стефану важно узнать происхождение Эльмины, ведь иначе его знатные родители не согласятся на брак с ней. Эмиль, в некотором смысле здравомыслящий двойник Стефана, говорит с мелкобуржуазным душком и отнюдь не пылко-романтично: «Я предпочёл бы оставить девицу, как бы не был я в неё влюблён,  чтобы только сохранить добрые отношения со своим отцом.» Отец в данном случае – не конкретная фигура, а символ общественной морали и никакой псевдоромантизм не может устранить его.

Мадам Ля Труп – дама благородного происхожения, но практически нищая, живёт ради дочери и содержит своё заведение на деньги Мэтра Жака. Она таким образом невольная сообщница Жака, который оказывается главарём шайки бандитов из Кап Руж (той самой!), держащей в страхе весь Квебек. Пока Стефан пытается выведать тайну происхождения Эльмины, Жак, её опекун, получает письмо от её настоящего отца, барона Луи де Лорье. Жак, который имел виды на Эльмину, решает её похитить с помощью Мориса, честного, но слабого человека, у которого Эльмина жила, пока Жак куда-то исчезал на неделю-другую. Подручные Жака разыгрывают похищение Эльмины. Жак раскрывает перед ней свои карты, говоря, что он не отец ей, а только опекун, что отец её умер и что он просит её руки. Чистая и честная Эльмина, которую в этот момент насильно содержат в тайном гроте разбойников, возмущена до глубины души. Она влюблена в Стефана и будет ему верна! Угрозы и шантаж не властны над ней!

Морис, мучимый угрызениями совести, рассказывает обо всём Стефану и только что объявившемуся де Лорье, который оказывается другом отца Стефана. Вместе им удаётся освободить Эльмину. Морис прощён, мадам Ля Труп и её дочь – тоже. Порок наказан – Жак утопился, правда, без раскаянья. Стефан и Эльмина должны пожениться, что можно было предвидеть, разумеется!

Мы, конечно, значительно упростили повествование, оставив только хребет. Текст романа пестрит всякого рода совпадениями, случайностями и непредвиденными событиями, позволявшими сохранять из номера в номер накал повествования. Нам важнее проследить, как гаснет романтическая любовь, как подменяется обыденностью её противостояние общепринятым моральным нормам, как в конечном итоге она вписывается в предписания католической церкви. Один только эпизод хотим мы привести в доказательство этого утверждения:

-          Ещё не поздно, Эльмина, - сказал Мэтр Жак тоном и нежным и угрожающим одновременно, - Вы продолжаете упорствовать?

В ответ Эльмина только презрительно и с вызовом взглянула на него.

Мэтр Жак вышел, скрежеща зубами и кляня всё, на чём свет стоит.

Вскоре девушки[2] услышали над сводом пещеры глухой звук шагов, разбойники закрывали все входы-выходы; через десять минут они оказались в кромешной темноте.

Тогда они встали на колени и обратили к Всевышнему молитву пленников, после чего обе заснули и Эльмире привиделся ангел, который в сиянии огня сошёл к ним. От этого огня в пещере стало светлым-светло.

И ангел сказал им: «Пленные девственницы, Господь услышал ваши молитвы; и дух вашего благочестия поднялся выше небесных туч, достигнув подножия трона Иисуса Христа подобно фимиаму мирры. И Господь, низойдя взором на Землю, произнёс слова, от которых возрадовался сонм ангелов: «Благословенны девственницы Канады, стенающие в заточении, но благоверные и истинноверные.»»

И небесный хор повторил: «Благословенны девственницы Канады, стенающие в заточении, но благоверные и истинноверные.» Тогда же она услышала одновременно и арфу Давида, и пение ангелов.

И ангел, молитвенно соединив руки, тотчас развёл их в стороны, отчего пещера открылась и Эльмина увидела своего отца и своего возлюбленного, которые вместе протянули ей руки.

А ангел вознёсся в небо и пение ангелов усилилось. Затем на лужайке воздвигся алтарь и священник благословил её союз со Стефаном!

Затем вдали она увидела плаху, всю в крови. Она отворотила взгляд от прошлого и устремила его в будущее, которое предстало перед ней исполненное благости и счастья.

Потом всё исчезло, видение померкло, и Эльмина заснула глубоко.»

Итак, мы утверждаем, что на этом весь романтизм истории любви Эльмины и Стефана заканчивается. Это отнюдь не история Ромео и Джульетты, в которой любовь торжествует над условностями общества, пусть даже ценой смерти (тем романтичней!). Здесь представлены идеальные любовники, которые внешне противятся условностям, но между тем Стефан наводит справки и прекращает поиски Эльмины, узнав о её сомнительном происхождении, Эльмина самым свирепым образом отвергает того, кто многие годы заботился о ней, как только узнаёт, что Жак ей не отец, а (о, стыд и позор!) разбойник. Романтичная Эльмина не может представить своё счастье вне общества и, естественно, она стремится попасть в высшее общество. Вот это стремление и противоречит всем канонам романтизма. Взять хотя бы для примера роман Бальзака «Аннет и преступник». А что можно сказать о свадьбе, обговорённой родителями обеих сторон, тем более, что отец Эльмины сам сводит с ней Стефана.

Таким образом, «Дочь разбойника» роман приключенческий, но без романтизма, а, следовательно, роман весьма и весьма в духе эпохи и даже «ключевой», потому что внешние атрибуты его не в силах заслонить его христианской, церковной, глубоко моральной сущности. Мы потому и выбрали именно этот роман, как наиболее характерный, ранний, на который потом будут равняться другие. Возможно потому приключенческий роман в Квебеке не нашёл настоящего отклика, что авторы не могли, не умели, не имели права выйти за пределы дозволенной морали.

Мы завершим рассказ о приключенческом романе в Квебеке произведением, которое приветствовал аббат Касгрэн, первый квебекский литературный критик, и рекомендовал его для изучения в школе. 

Речь идёт о романе Пьера Буше де Бушервиля (1814-1894) «Одну потерял, а две нашёл» (1849); это действительно один из самых увлекательных и самых длинных из приключенческих романов того времени. Роман этот сложный, со множеством персонажей, в том числе и исторических (Шенье, Госфор), с размышлениями политического характера (об аболиционизме, о повстанческом движении) и с авантюрными пиратскими рассказами.

Первая часть романа происходит в Луизиане, в 1836 году; Пьер де Сен-Люк, храбрый капитан «Зефира», победитель ужасного пирата Кабрера, получает от Альфонса Менье, негоцианта, который его воспитал, в наследство величайшее состояние. Разумеется, претендентов на миллионы довольно и, чтобы Сен-Люк не получил законных денег, семья Коко-Летар с помощью доктора Ривара, настоящего Тартюфа, и юриста Плюшона плетут интригу, вовлекая в неё всё новых персонажей. Трим, верный раб, вызволяет Сен-Люка из ловушки, спасая своего господина от верной смерти, он же узнаёт о поддельных документах. Раб оказывается в высшей степени симпатичным персонажем и настоящим другом. Выкранное им настоящее завещание открывает и тайну происхождения Сен-Люка: он оказывается сыном Менье и Элеоноры де Монтур; она была выдана её отцом насильно замуж и узнав, что Менье умер, Элеонора решила перекроить наново свою жизнь и уехала в Квебек.

Такая развязка позволяет перейти ко второй части: Сен-Люк отправляется в Канаду на поиски своей матери. Эти поиски переплетаются с любовной интригой. Сен-Люк влюбляется в Клариссу, племянницу Госфора (губернатора Нижней Канады); Сен-Люк героически защитил её жизнь во время морского сражения; всё это происходит на фоне исторических событий 1837 года, в которых он принимает участие, помогая скрыться одному из Патриотов, преследуемых армией.

Молодой человек находит свою мать при смерти; она жила под именем Сен-Дизье и вот – умерла; с её дочерьми, Азиль и Эрминой, он сдружился и они-то и оказываются теми самыми «двумя», которые нашлись вместо одной – матери Сен-Люка.

В эпилоге всё, как в сказке: Сен-Люк женат на Клариссе, у них ребёнок, доктор Ривар получил по заслугам, он разорён и обезображен, и даже пират Габрера искупил свою вину, вернулся в Испанию и женился на своей невесте, получив обратно титул и состояние.

В январе 1851 года Буше де Бушервиль опубликовал в «Альбоме Минервы» написанный от первого лица рассказ «История Трима» о восстании рабов в Луизиане, который в дополнение к роману подтвердил то, что было прежде завуалировано – позицию автора в пользу освобождения рабов.

Из всех квебекских романов середины 19 века только два выходят за пределы Квебека – роман Жозефа Дутра «Женихи 1812 года», о котором мы говорили в предыдущем выпуске «Квебекских Тетрадей», и роман де Бушервиля. Бушервиль был арестован в 1837 году по обвинению в предательстве родины, будучи одним из «Сыновей Свободы», и отпущен под честное слово. Он предпочёл уехать подальше и почти десять лет провёл в Луизиане, а когда вернулся в 1846 году, в его багаже были философские и социальные идеи, нашедшие своё воплощение в романе.

В романе де Бушервиля есть всё: классическая история пиратов, и заговор злоумышленников, и восстание рабов, и неоднозначная интерпретация событий, связанных с Патриотами, и любовная интрига, и неожиданные повороты судьбы, преданность друзей, возмездие. Повествование описывает батальные сцены и лирические пейзажи. По сути – это три романа связанных воедино. Конечно, порой читатель теряет связь между частями романа, возникает ощущение, что полотно романа составлено из лоскутов, но всё же – это исключительный пример настоящего приключенческого романа.

Я выбрал для иллюстрации одну только «пиратскую» сцену...

« Ура, ребятки! – закричал капитан, - А теперь – вперёд! В атаку!»

И матросы «Зефира» бросились на бак; капитан приказал поджечь спирт в большом котле и огромное пламя взметнулось над водами, озаряя всё кругом. Началась ужасная давка. Пираты лезли по швартовым, цепляясь друг другу за плечи, они кидали свои кошки на снасти и ползли по верёвкам повсюду. Голос Кабрера, их главаря Антонио Кабрера, гремел и воодушевлял пиратов. Вот он уже на баке с десятком своих, вот они теснят защитников, пока остальные пираты берут судно на абордаж. Неразбериха среди пиратов полная! Бьются врукопашную, бьются наотмашь, остервенело, падают, и вскакивают, и падают опять. Пистолеты разряжены, они идут в дело, как кастеты. От крови палуба стала скользкой. Вот уже все пираты на борту «Зефира», им слишком тесно на баке. Защитникам «Зефира» приходится туго, пираты теснят их к юту. Голубоватое спиртовое пламя, горящее в котле бросает мертвенные отблески на лица, измазанные порохом и кровью. Пираты напирают тесной массой и давят на зефирцев, которые отступают шаг за шагом, но сохраняют ещё боевой порядок.

Капитан Пьер не с ними, он на юте, на вахтенном мостке, в его руке рупор. Он хладнокровно смотрит на ревущую битву на носу корабля.

Он видит, что зефирцы понемногу отступают; но он ничего не боится, он знает, что так и должно быть, что его матросы выполняют его приказ и ведут пиратов туда, где они окажутся под обстрелом двух пушек, заряженных картечью. Вот они уже на уровне бизань-мачты, вот они выстреливают их последних пистолетов; пираты чуют подвох, но не понимают в чём дело. Они сбились в тесную кучу.

«Ложись! – кричит капитан в рупор и тут же – Огонь!»

Обе пушки выпаливают одновременно, простреливая палубу по всей длине на уровне груди. Картечь косит пиратов, оставшихся стоять. Те, что не упали замертво, отступили к бушприту, готовясь прыгнуть в шлюпки, но Кабрера останавливает их своим громовым голосом:

«Убью всех, кто отступит! – ревёт он, - Вперёд! За мной!»

И он снова ведёт за собой своих. На этот раз Пьер уже в первых рядах бравых зефирцев. Их сабли со свистом секут направо и налево, сеят смерть среди пиратов. Кабрера узнал Пьера, на него направил он всю свою ярость, всю свою ненависть. Он рвётся вперёд, пытаясь достичь его. Тщетно!  Напрасно он рубит саблей, давка такая, что ему не добраться до того, кого он хотел бы скрутить в бараний рог.»

Кстати было бы сказать, что Пьер-Жорж Буше де Бушервиль считается и зачинателем фантастического рассказа в Квебеке, о чём мы поговорим в следующем номере «Квебекских Тетрадей»

---

[1] Замечательно, что кроме литературных талантов у Обэна был ещё и талант изобретателя. Так, например, он придумал освещать улицы газовыми фонарями, которые получили широкое распространение в Канаде и США.

[2] Вместе с Эльмирой разбойники похитили и дочь мадам Ля Труп.