Антологии квебеекской литературы - 61 - Рина Ланье

Рина Ланье

(1910-1997)

Можно ли сравнивать двух писателей? Можно ли, например, сказать, что Рина Ланье проигрывает Анн Эбер как писательница? Вероятно, я могу сказать, что мне больше нравится тот или иной писатель, что он мне «ближе по духу», но ведь и это дикость. Как вообще мы относимся к поэтам и писателям? Чувствуем ли мы, что это люди иного мира, иного измерения? Чувствуем ли мы, что они – люди, а не только тексты, собранные в книги? Хотим ли мы знать больше о самих писателях или нам достаточно текстов?

А тут вот ещё вопрос: надо ли учитывать, читая тексты, при каких обстоятельствах они были написаны. Может ли это служить оправданием автору? Надо ли видеть перспективу творчества, когда меняется стиль, меняется восприятие мира или же текст может быть самодостаточен?

Более того, вопрос становится всё более глобальным: надо ли изучать литературу в школе или  достаточно только знать о существовании «какой-то там литературы»? из принципа – кому захочется, сам всё узнает, прочитает и поймёт. Гугл ему в помощь!

Мы рассматриваем теперь интересный период в истории литературы Квебека: предвоенные и военные годы. Мы выделили этот период, такой короткий, всего 15 лет, потому что именно в это время были написаны главные произведения почвенничества и тогда же началась «модернизация» квебекской литературы (как всегда с запозданием, но это и совершенно нормально, учитывая особенности развития квебекского общества). Мы начали с поэзии, потому что это наиболее подвижная часть литературы, наиболее восприимчивая к новым тенденциям. Литературоведы Квебека говорят о «большой четвёрке» поэтов, включая в неё Алэна Гранбуа, Гектора (Эктора) Сен-Дени Гарно, Анн Эбер и ... Рину Ланье.

Если первые три автора действительно на слуху, то Рина Ланье держится как бы в стороне, в тени... она не модернист (хотя и модернист), но, по мнению критиков, всю четвёрку объединяет то, что было названо «поэзией одиночества», и Рина Ланье всех более, это уже на мой взгляд, отвечает этому определению.

Но давайте начнём по порядку, начнём с биографии поэта. С маленького городка Сен-Грегуар д’Ибервиль, где в 1910 году в семье преуспевающего коммерсанта родилась Рина Ланье. В семье, кроме Рины, было ещё 14 детей, из которых 9 прожили не больше года, а ещё двое умерли не дожив до 20. Можно себе представить эту череду рождений и смертей, можно вообразить, как этот пунктир повлиял на девочку-подростка.

Начальная школа в конгрегации Нотр-Дам в Сен-Жан-сюр-Ришельё, престижное учебное заведение, куда был доступ далеко не всем. Об этом периоде своей жизни Рина вспоминает так:

«... были библиотеки. Был также торговец канцелярскими товарами, в магазине которого были и книги на продажу. Похоже, что он не знал о существовании Индекса[1] или делал вид, что не знал. Но у этого книготорговца кто угодно, даже подростки 12 лет, могли купить, что угодно. (...) Это была моя сокровищница, там я находила бесценные книги и антологии поэзии. Наверно, я была единственная в этом городке, кого мог заинтересовать этот товар. Никто у нас не говорил о поэзии и мой интерес к ней был моим секретом. В нём не было ничего стыдного, наоборот, он был моей радостью.»

Потом семья переезжает в Монреаль, где Рина заканчивает колледж Маргерит-Буржуа. А дальше – это тоже интересно, со своей старшей и самой близкой по духу сестрой Альдой она отправляется на год в Англию, чтобы продолжить своё образование в Палас Гейт, в Эксетере, в монастыре сестёр Введения в Храм Богородицы (своего рода медицинский колледж с религиозной подоплекой).

По возращении в Монреаль случилось ей серьёзно заболеть. Мононуклеоз, два года болезни – это много, за это время она перестала думать о медицине, а уже серьёзно обратила свои взоры к литературе. Как следствие – Монреальский университет, в 1931 году – диплом, специализация во французской литературе (одним из её профессоров был знаменитый Домбровский, которого не надо путать с персонажем романа Даниила Гранина Ярославом Домбровским), через год – другой диплом, специализация в английской литературе. В 1933 году она получает степень бакалавра, но на этом её учёба не закончилась. Надо заметить, что в то время высшее образование у женщин было редкостью и не особо приветствовалось[2]. Однако в 1939 году она получит диплом библиотекаря[3], написав дипломную работу о творчестве Виктора Барбо, одного из основателей франко-канадской Академии, членом которой Рина Ланье станет уже в 1947 году. В числе «академиков» были и всем известный Лионель Гру, Филипп Паннетон, известный под псевдонимом Рэнге (о нём будет отдельный разговор в одном из ближайших выпусков КТ), и наши недавние знакомые Робер Шокетт и Алэн Гранбуа, а ещё Мари-Клэр Давлюи (к сожалению историки литературы так мало говорят о литературе для детей и юношества, а Мари-Клэр Давлюи замечательно умела сочетать приключенческие пассажи в исторических романах и воспитательные моменты в своих произведениях, написанных для подростков)...

Интересен ещё и тот факт, что  в начале своего творчества Рина Ланье не думала всерьёз о поэзии. Её больше интересовала драматургия и об этом мы ещё поговорим, когда речь зайдёт о театре, а это большая тема и ей мы посвятим не один номер наших Квебекских Тетрадей. Но теперь нас интересует только один сборник стихов Рины Ланье, который относится к рассматриваемому нами периоду. Эта была первая и, надо признать, не самая сильная книга стихов поэтессы.

 Многие литературоведы считают, что это ещё не вполне та Рина Ланье, творчество которой общество франко-канадских поэтов при поддержке франко-канадской Академии выдвинет на соискание Нобелевской премии по литературе в 1975 году.

Итак, сборник стихов Рины Ланье «Образы и Проза» (1941), изданный в Сен-Жан-сюр-Ришельё, её родном городе. Рине уже 31 год. Через тридцать лет, в 1970 году, сборник будет переиздан там же и без никаких изменений, что случается не часто. Я даже думаю, что сама Рина могла и не знать об этом переиздании, если она продала свои авторские права в 1941 году, что возможно. К 1970 году она стала одним из самых известных поэтов Квебека, нет ничего удивительного в том, что издательство решило подзаработать на этой публикации, тем более, что Рине Ланье в этом году исполнялось 60 лет. Круглая дата и всё такое прочее.

В сборнике две части. Вторая часть – длинная поэма религиозного содержания «Крестный путь». Мне не хотелось бы задерживаться на ней, но только пару слов о композиции – четырнадцать остановок, иллюстраций страстей Христа, в которых главное – движение, темы восхождения, нисхождения, прохождения сквозь, темы блуждания, странствия, кочевничества, мотивы дорог, троп, пустынь, караванов, паломничества. Все эти духовные размышления молодой поэтессы вероятно очень и очень понравились церковным критикам, которые превознесли сборник до небес. Но на мой взгляд гораздо интересней первая часть, о которой мы поговорим более подробно.

Большую четвёрку поэтов этого периода называют ещё поэтами одиночества. И действительно, в творчестве Рины Ланье легко найти те же ощущения замкнутости, самозапретов, бессилия, отгороженности. В сборнике Ланье «Образы и Проза», особенно в первой его части, и нет ничего другого.

Одиночество поэта не вынужденное, наоборот, она сама требует этого одиночества:

Оставьте мне мою дорогу, что огибает

ваши дома и счастливые ваши селения,

(...) моё нисхожденье, где лишь для меня

            расцветает огромный лазоревый цвет,

что вы называете небом...

Трудно сказать, действительно ли она этого хочет. Сидя у окна она ждёт, и кто знает, возвращения ли возлюбленного или просто, когда прийдёт стихотворение, низойдёт вдохновение, так сказать:

Прозрачный взгляд из окна

            туда, где проходят источники слёз,

Где раскачиваются облака,

            плывущие в никуда;

Эти квадраты света,

            эти оттенки прошедших времён

Лучше, чем любой витраж,

расскажут о радости дней Творенья

И сложность, неудобность её позиции становятся ближе и ясней: она не может окончательно задушить любовный порыв:

Бывают вечера, когда сердце ползёт к нёму,

Когда одиночества столько, что даже тени одной

Его любви довольно, чтобы успокоить сердце...

И вопрос, которым задаётся Рина Ланье, один единственный: найдёт ли она душевный покой?

Сердце моё рассуждает

Точно свободный лес (...)

Вернутся ли мудрые дни

Без любви...

Сожаления, сомнения терзают её, ей кажется, что только духовность может избавить её от этих мытарств:

Как видится далёко, выйдя в поле.

Под вечер снег искрится голубой,

Я так люблю, что Бог даёт нам щедро,

Хоть этот снег, хоть этот вот простор.

Похоже, что отрезая себя от реального, она только усиливает ощущение одиночества, которое становится её тюрьмой.

Зачем искать чудес далёких,

Сегодня хочешь чуда, завтра – рай,

В зерне пшеницы больше счастья

Земного и больше таинства любви.

Но она знает, что ей надо порвать эти путы (в том числе и духовности, и желания творчества), которые мешают ей освободиться, как понималось это католическим мистицизмом :

Между Вами и мной – западня моей истовой страсти;

Жизнь моя – это дерево с множеством веток желаний,

На которых томится голубка, дрожит всею плотью.

Если б только могла я свою иступлённую душу

Вызволить из силков, я б взлетела ... мой взмах в бесконечность

О, Господь, разорви мои путы.

Чего стоит жизнь, даже устремлённая к духовности, если она не озаряет мира вокруг?

Остров счастливый, на нём, увы,

Гаснут сполохи радужных птиц,

Зачем я открыла его...

А дерево без птиц, зачем оно?

Его листья ещё умеют петь под пальцами ветра,

Но, нарушив молчанье, убивают и песню ... и птиц.

Но, может быть, лучше вернуться в реальный мир? Оставить все эти надуманные построения, вроде:

Слово, изгнавшее людей из Рая,

Связало навеки их с землёй...

То же относится и к её обращениию к возлюбленному (тут мы позволим себе привести стихотворение полностью):

Дом

Вернись... ты ошибся, связав свою жизнь

и желанья свои с велением города;

я жду, без огня в очаге, без свечки в окне,

в погасших стёклах моих, в замутившихся стёклах

трещины от молчанья, от тишины;

вернись, дом пустой всё равно, что ракушка пустая,

грусть её наполняет, не в силах наполнить;

разве забыл ты ритм колыбели, похожий

на ритм сенокоса, когда ветер гнёт траву к земле?

прелесть дней, проведённых в поле,

мягкое сопротивление стебелька,

который дрожит, когда его тянут из земли?

а взглят твой полётный приятней был мне,

чем даже взмах птичьих крыльев;

ничто не исчезло, ни злато пшеницы,

ни звёздочка счастья твоего, вот только

шагов твоих звук...

я посылаю тебе навстречу запахи флоксов

и растерянное блеянье ягнят;

я закрыл глаза на бегство твоё,

я храню одиночество за закрытыми ставнями.

Вот и ветер... и если, внезапным порывом

он пробудит меня среди ночи моей,

значит где-то вдали угадывается чёрточка

зари твоего возвращенья.

Как хотите, а мне кажется, что это стихотворение абсолютно почвенническое. Конечно, верлибр, конечно, модернизм своего рода, но по духу – привязанность к родному дому, к сельскохозяйственным работам, всё это на фоне католического мирочувствования – однозначно – почвенничество.

И наконец, венчая эти усилия по преодолению сомнений, сожалений, возвращаясь всё к тем же вопросам, двигаясь вперёд и всякий раз возвращаясь, Рина Ланье осознаёт, что всё же лучше держаться идеалов, которые она сама для себя выбрала (искусство и духовность):

Счастливы думы, медленно вынашиваемые в поэзии...

Птица со «сломанными крыльями» всё же надеется, что она окажется в чутких руках Птицелова:

Он вознесёт тебя так высоко,

Что ты не увидишь уже узкий серпик земли.

Интересна история создания сборника «Образы и Проза»: фотограф Тави предложил ей написать стихи, исходя из его фотографий. Идея ей понравилась, она начала было осуществлять её, да не сложилось. Так бывает. Не всегда можно подогнать вдохновение под картинку. Но фотографии остались у неё и некоторое время спустя она вернулась к этой идее. Ей показалось, что можно воздействовать стихами на  восприятие фотографий и с помощью фотографий сделать более зримыми её стихи. Мы помним, что тем же приёмом пользовался Робер Шокетт, сочетая стихи с музыкальными произведениями. Синтез искусств – идея совершенно модернистская, которой последуют и многие другие, в том числе Алэн Гранбуа в 1944 году, чьи стихи проиллюстрирует Альфред Пеллан. Вместе с тем, подход Рины Ланье к стихам – почвеннический, как мы уже убедились на примере стихотворения «Дом».

Мне хотелось бы предложить вниманию читателей ещё несколько фрагментов из этого самого первого сборника стихов Рины Ланье, фрагменты, которые, на мой взгляд уже показывают творческих потенциал писательницы. Мы ещё вернёмся к её творчеству, когда будем говорить о следующем периоде в истории литературы Квебека и, особенно, о драматургии предвоенных и послевоенных лет.

Дерево в поле

Я думаю о дереве, обрызганном росой, о дереве, которое только что заря благословила... а с ним и птиц.

О дереве, по листьям которого пляшет дождь, с листка на листок... и тоже на птиц.

О дереве, наполненном светом, пространством, плодами и птицами тоже.

О дереве, восхищённом внезапным цветением снега... но где же птицы?

А следом – вот это стихотворение, в противовес иллюстрации :

Дерево на улице

Я думаю о дереве, которому отмерена его часть земли и неба... о дереве без птиц.

Его листья ещё умеют петь под пальцами ветра, но, нарушив молчание, убивают и песню... и птиц.

Оно ещё дарит тень, но никто не останавливает под этим мостом прохлады ... ни даже птицы.

Оно ещё играет со светом и сеет вокруг золотые монеты, но даже феи не соберут их... тем более птицы.

Вот стихотворение, которое волшебно передаёт мироощущение ребёнка:

Когда я была маленькой девочкой

Когда я была маленькой девочкой, я знала, что лето прячется за цветущим сарафаном весны, как жалящая пчела – в чашечке цветка;

я знала почему я рисовала насекомых похожими на цветы, а фрукты похожими на светила;

я знала оттенки воды на заре и тени от дерева с голубым хороводом фей;

я знала, почему сирень цветёт в мае у ног Богородицы; я угадывала все знаки Творения.

Когда я была маленькой девочкой, я удивлялась, что пыльцу цветов называли грязью, когда она прилипала к розам моих щёк;

я не знала, почему только моя кукла делит со мной очарование этой ягодой малины, настолько большой, что её можно надеть на мой большой палец;

я не понимала, почему мост моего воображения рушился под шагами взрослых;

я не догадывалась, почему детство – это королевство одиночества и счастья, я не знала в какой мере невинность близка к Истине...

 

Красота

 

Оставьте кувшинку озеру, оставьте поэту его одиночество;

Кувшинке не чужды ни луг, ни сад, поэт не выбирал для себя стези;

Даже если кувшинки купаются в воде красоты, корнями они остаются в грязи земли.

Капля воды... когда жаждут озеро целиком... стихотворение... когда ищут совершенной красоты...

Оставьте кувшинку переменчивой стихии озера, оставьте поэта на берегу переменчивых грёз...

Нетерпение

Слушай моё беспокойство, звучный призыв моего нетерпенья;

так же, как подвижная тень крыла волнует больше застывшей тени ночи;

так же, как немного текучей воды волнует больше, чем много разлитой воды;

я собираю воду, ускользающую из рук, капельки росы, катящиеся по травинкам, и струйку из слепого источника;

я возвращаю ей радость, которая не в том, чтобы надеяться, а в том, чтобы завоёвывать, не быть выпитой размякшими берегами, но бежать и увлекать за собой.

Слушай моё беспокойство, звучный призыв моего нетерпенья;

я несу на своём хребте свет, я разбиваю луну на острых камнях, звёздам даю воды из углублений спиралей;

я прорываюсь сквозь цветную картинку леса, я отбираю у него его песни, его молчанье;

я тку извилистые кружева пены, у меня нет времени ждать медленного благородства кувшинки;

я знаю свою жажду, ветер не может изменить моего бурного сердца и сбить меня с моего бешенного пути;

я бегу узнать, хотят ли глубины моря меня, как мне хочется их.

Рина Ланье часто упрекала критику за «религиозное» прочтение её творчества. Она многожды говорила, что она не мистик, даже если духовное чрезвычайно важно для неё. Мне же хотелось в этой статье ухватить общую композицию её книги, найти путеводную нить, нить Ариадны. Творчество Ланье, особенно в этот начальный период, герметично, замкнуто на себя, самодостаточно. Его приходится интерпретировать, оно не поддаётся простому прочтению, но в нём есть множество повторяющихся символов (птица, снег, дерево). Стихи только кажутся простыми, есть долготы (о них я не стал говорить и уж тем более – давать примеры этих долгот), связь между строками не всегда очевидна, а между строфами и подавно; множество образов собраны слишком тесно. И всё-таки этот сборник достоин не только упоминания, но и прочтения. Было бы здорово его переиздать ещё, потому что найти его на книжных полках букинистов практически невозможно, а в больших книжных магазинах тем более – нет спроса. Да и в библиотеках эта книга – редкость. Хорошо что есть межбиблиотечный обмен. Хорошо, что центральная библиотека теперь вплотную занялась нумеризацией старых книг и я переводил стихи в электронном монтаже, выполненном национальной библиотекой Квебека.

Конечно, я не могу утверждать, что сборник «Образы и проза» хорош во всех отношениях. Кое-какие стихи мне откровенно скучны. Рине Ланье не удалось вполне избавиться от тягомотины почвенничества, от патриотического романтизма, который к тридцатым годам ХХ века уже сошёл на нет. Но вместе с тем Рина Ланье задаётся вопросами, которые будут характерны для последующих поколений квебекских поэтов накануне и сразу после Тихой революции шестидесятых (об этом мы поговорим позже). А ещё, и это бесспорно, у Рины Ланье широкое дыхание, стих не умещается в строку, вырывается из строчек, становится вольней, смелей, прозаическое построение не только не умаляет достоинств её поэзии, оно возвышает её. В этом смысле Рина Ланье – модернистка, прямая продолжательница поэзии Сен-Дени Гарно, она оставила в стороне поэзию, воспринимаемую как песня, что было характерно для квебекской поэзии той поры и даже для ранних стихов Анн Эбер. Поэтому можно с лёгкостью утверждать, что в целом первый сборник стихов Рины Ланье безусловно модернистский, а доказать это утверждение и было моей целью.

(в тексте этой публикации использованы фотографии Тави, которые вдохновили Рину Ланье на написание многих стихотворений сборника "Образы и Проза")

---

[1] В Квебеке - список запрещённых католической цензурой книг

[2] Вот несколько цифр: первый колледж для девочек был создан в Монреале только в 1908 году. В 1941 году 94% учащихся католических школ в Квебеке заканчивали своё образование после шестого класса средней школы. Только 3.7% подростков старше 17 лет продолжали учёбу в высших учебных заведениях. Сколько среди них было девушек – трудно сказать, но очевидно, что Рина Ланье была счастливым исключением, за что она должно была благодарить папочку, преуспевающего коммерсанта.

[3] Ещё один любопытный факт из биографии Рины Ланье. Она ни одного дня не работала библиотекарем, хотя епископ Сен-Жана-сюр-Ришельё предлагал ей пост в епископальной библиотеке. Она отказалась, потому что её отец запретил ей работать задаром; и действительно, существовало правило, согласно которому девушка, живущая в доме своих родителей, не должна получать денежное вознаграждение за свою работу. В Квебеке до «Тихой революции» было много таких необычных «правил».

Антологии квебекской литературы - 60 - Анн Эбер

Анн Эбер

(1916-2000)

Андре Брошю из Монреальского университета написал вдумчивую статью об Анн Эбер, озаглавив её «Чрезвычайно поэт» (или «огроменно», или  «бесподобно», или, ну, короче, что-то великое). Начинается она так:

«Критическое издание собрания сочинений Анн Эбер в пяти толстых томах в престижной, (но, увы, едва держащейся на плаву) коллекции «Библиотеки Нового света»(2013), отдало первый том (732 страницы) исключительно поэзии этой великой писательницы. Под его крышкой можно найти все опубликованные сборники, начиная с первого «Грёзы в равновесии» (1942) и заканчивая последним «Поэмы для левой руки» (1997), а кроме того около сотни стихотворений, напечатанных в периодических изданиях, и другие, нигде не опубликованные при жизни поэтессы, относящиеся к разным периодам её творчества. В этом же томе опубликована критическая презентация её «Диалогов по поводу перевода стихотворения «Гробница королей»», в которых есть три версии перевода на английский этого самого известного её стихотворения, сделанные поэтом Франком Скоттом. Эта работа[1] – результат переписки этих двух замечательных писателей.»

В этом выпуске «Квебекских Тетрадей» мы будем говорить исключительно о первом сборнике Анн Эбер, пообещав читателям обязательно и ещё трижды (!) вернуться к творчеству писательницы, чья активная литературная жизнь продолжалась почти шестьдесят лет. Она издала свой первый сборник стихов в 26 лет. Тогда она ещё жила со своими родителями то в Квебек-сити, то в родовом поместье Сент-Катрин-де-Фосамбо. Её кузен, Сен-Дени Гарно был ещё жив и жил по соседству. Мы уже говорили, что он умрёт годом позже, в 1943. Читал ли он стихи своей кузины – более чем вероятно, читала ли она его стихи – тут сомнений быть не может. Достаточно одной только фразы Анн Эбер, сказанной об этом поэте, в эссе «Сен-Дени Гарно и пейзаж» (1944): «Этот человек прожил внутреннюю драму своего одиночества до самой её развязки в смерти, живя среди нас, лицом к нам, отвернувшись от нас. Голос его звучит для нас – первый сильный голос, явленный и какой ценой в нашей стране тьмы и молчанья.»

Влияние Гарно очевидно в этом раннем сборнике Анн Эбер. Та же простота стиля, тот же верлибр, отказ от «нарочитых поэтических образов», замысловатых фантазий, те же, что и у Гарно, мотивы (деревья, вода), та же улыбка, скрывающая боль. В этих стихах ещё нет той терпкости, той горечи, которые появятся в её самом известном сборнике «Гробница Королей» (1953), и которые, по определению поэта Пьера Эмманюэля в его предисловии к этому сборнику, «начертаны на (её) костях острием клинка». Ранние стихи Анн Эбер похожи на тексты песен, с рефренами иногда больше чем строфа, что было довольно обычным явлением в поэзии Квебека 20 и 30 годов. Стихи, почти все, короткие, разбиты на строфы ритмом более, чем смыслом.

В сборнике четыре части: «Грёзы», «Дети», «Молитвы», «Птица поэта». Посвящение отцу и матери «её самым близким друзьям». Сборник был номинирован и получил премию Давида 1943 года.

Мы поговорим немного о каждой из частей сборника и представим несколько стихотворений, которые кажутся нам наиболее характерными для этого периода творчества Анн Эбер, её «драмы»,  потому что какие-то события несомненно были, какие-то волнения и тревоги, пока она обитала под кровом своих родителей и рядом с загадочным кузеном, который, кроме прочего, влиял и на её выбор книг, о чём она сама говорит в своих воспоминаниях. Подробней о её биографии мы расскажем позже, когда речь зайдёт о других её поэтических сборниках, о её работе в качестве сценариста для Национального Офиса Кинематографии Канады, о её театральных пьесах и о прозе Анн Эбер, принесшей писательнице мировую известность.

В первой части сборника «Грёзы» ощущается драма девушки, которая не желает следовать дорогой, обычной для женщин Квебека того времени: церковь, семья, дети, кухня... ничего не напоминает? Но и как поэт она отличается от всех прочих, пока ещё робко, но уже достаточно явственно. Возможно – экзистенциальный кризис (красивое словосочетание). Читая стихи Анн Эбер невольно думаешь, что поэтесса не желает расставаться с детством, что она по-детски упряма, что её отношения с родителями – это противостояние поколений, когда родной кров вдруг становится тюрьмой, когда уют родительского очага мешает мечте, тому непонятному томлению, которое охватывает молодых, когда им не сидится на месте, когда чего-то хочется, но это всё ещё абстракция, «грёза», то, что Эрнест Блох двадцатью годами позже назовёт «сном наяву» или ещё «грёзой наперёд» в своём «Тюбингенском введении в философию»(1963).

Есть страна, но она

Вне регистров,

Без названия точного,

Без сезонов и смены времён,

Я всё грежу о ней

Ночью, утром и днём,

Может – зря,

Может – глупо, напрасно...

Вот, например, стихотворение «Фонтан», в котором Анн Эбер сперва смотрит, как течёт вода меж пальцев, смотрит на свои занемевшие, почти окаменевшие пальцы, похожие на мрамор. Но потом оцепенение проходит, она может разжать пальцы, она может уйти от источника, но она же и завидует статуе, находящейся в центре фонтана, так она себе её представляет. На статую беспрерывно падает вода, её пальцы сложены вместе, но не для молитвы. Сквозь них течёт вода, но даже это, пусть пассивное, участие в жизни всё же лучше того, что выпало на долю ей, наблюдающей за статуей. И она восклицает, идентифицируя себя со статуей :

А разве я не так?

Не вся я в этом жесте?

Смогу ль когда-нибудь

Я пальцы разомкнуть,

Оставив воду течь,

Источник иль фонтан!

Известно, что в детстве Анн Эбер перенесла тяжелейшую болезнь, не могла ходить в школу и её образованием занимались родители[2]. В одном из стихотворений она говорит об этом так: «Если я не могу жить сегодня тогда // пусть вообще не приходит, не мучит меня!». Анн Эбер страдала от этого вынужденного затворничества:

Ведь можно потеряться

В лесу таком дремучем,

А только я, смотри,

Потеряна в листве

Единственного дерева,

Что видно мне в окне

На улице моей.

Такое наважденье!

Мечты и грёзы становятся для неё тем же, что игры для детей. В них она обретала равновесие, спокойствие духа:

Что сделали вы!

То желанье, что сгинуло,

Так мне казалось,

Возродилось опять

В равновесии грёз,

Став аморфным...

Очевидно, что Анн Эбер важно удержаться на этой струне, протянутой между реальностью и грёзой. Только искусство может ей помочь в этом:

Эй, вы, художники, поэты,

Поторопитесь,

Нас переиначьте,

И переделайте весь мир!

А если это равновесие нарушить – появится смерть:

Одна за другой

По цепочке

Феи меня покидают

И вот я одна

С Христом на руках

С Христом, но одна.

Вторая часть «Дети» много жизнерадостней. Анн Эбер говорит о детстве примерно в том же ключе, что и Гарно: игры, фантазии, воображение, родительское непонимание. И раскрывается эта тема примерно так же: счастливое детство, но так плотно опекаемое, что оно превращается в свою противоположность. Взрослые, оставим в стороне родителей, понимают детей весьма условно. Но вот, что поэтесса пишет об отце:

Я тебе обязана светом

И я должна

Глаз не смыкать,

Чтобы любить тебя

А вот об отношениях с матерью :

Как рассказать о наших

Немых диалогах

Моя душа была светла,

Отражаясь в твоей

Ещё более светлой?

Часть «Молитвы» посвящена религиозным стихам. Ничего удивительного. Библия была настольной книгой Анн Эбер, пока она жила в доме своих родителей. Мне было удивительно обнаружить в этих её ранних стихах религиозную истовость, эту привязанность к христианскому мистицизму. Для меня, признаюсь, это было шоком, после всего, что я читал из написанного ею позже. Контраст между этим сборником и сборником «Гробница королей» разительный. Поэтому, вероятно, Андре Брошю, со статьи которого мы начали наш разговор об Анн Эбер, так отозвался о помещении этих стихов в начале первого тома полного собрания сочинений :

Начать критическое издание творчества Анн Эбер с «Грёз в рановесии» мне представляется ошибкой. Известно, что автор не хотела переиздавать этот сборник. Почему – не стоит даже объяснять. Достаточно только почитать эти стихи, чтобы понять насколько они далеки от настоящих стихов Анн Эбер, тех, в которых чувствуется, что она достигла мастерства. Эти же стихи прямо противоположны всему, что она напишет позже. Конечно же их нельзя было не включить в полное собрание сочинений, но можно было поместить их в «Приложениях» в качестве иллюстрации первых попыток сочинительства. Кое-что из этих стихов уже возвещает будущие поэтические удачи, но в остальном эти попытки настолько наивны, что походят более на карикатуру. Чего стоит начало её «Поэмы для папы»:

О, мой отец,

О, друг мой

И моё дитя!

Или подобное же по отношению к её сестре Марии

Спи, маленькая,

Спи сокровище

Усни, усни...

И эта семейная чувственность смыкается с религиозной и в очень многих стихах («Молитва», «Причастие», «Богородица», «Богородица мне говорила...»), как если бы они были написаны монахиней.

Припомним тот факт, что церковь и в сороковых годах прошлого века была всё ещё очень сильна и влиятельна в Квебеке. Премия Давида была действительно дана стихам этого сборника или то была дань родителям Анн Эбер? За этой премией последовала стипендия для учёбы во Франции, где Анн Эбер проживёт в общей сложности около сорока лет, чуть ли не половину жизни, во всяком случае бОльшую половину своей активной творческой жизни. Меня не оставляет вопрос, действительно ли всё, что было написано Анн Эбер в этом сборнике, было искренним, честным, простодушным или ещё каким? Вот эти строки, например :

Я гляжу на распятье

И я понимаю,

Чтобы мне достичь,

Чтоб Тебя постичь,

Я должна изучить

Пядь за пядью

Твой Крест,

И тянуться к Нему

Точно к дереву

Недостижимому,

Ни на что не надеясь!

Или вот ещё, о страстях Христовых, о его страданиях на кресте, которые она каким-то образом связывает со своими страданиями во время болезни. Или о воскресении Христа, о светлой Пасхе, пространнейшее стихотворение, из которого мы приведём только несколько строк:

Когда же я смогу увидеть лик

Той радости, готовой, как цветок,

Во мне раскрыться?

Какой родится плод

Из семени, что Ты вложил в меня?

Как долго должен вызревать он

Во дни его, моей ли неподвижности,

В том отстранении от воздуха,

 от нужд людских,

Преемля тьму в себе, в тени Твоей?

И так ли нет Поста без Пасхи,

Без Благовещенья нет Рождества?

Но верю я, что радостна мне боль...

Последняя часть сборника «Птица поэта», единственное, но очень длинное стихотворение в 138 строк :

Поэт воплощает символ,

Руки его развязаны...

Поэтесса спрашивает, в чём роль поэта, где его место в обществе, но более прочего её волнует вопрос вдохновения. Роль поэта – давать, так решает она этот вопрос. Он получает исходный материал и преображает его:

Вся вселенная в руки ему,

Наклонившись, скользит,

Даже то, что в тени,

Он ухватит, как тайну...

Место поэта – в стороне, к нему относятся, как к постороннему, отталкивают и презирают, но вдохновение у него – от Бога!

Отрезает,

Из этого делай стихи,

И влагает частицу

От сущности Божьей!

Ослеплённый поэт,

Он сжимает в руках

Эту глину и таинство это.

Тем не менее, прочитать этот сборник мне представляется полезным. Хотя бы для того, чтобы осознать, какую дорогу пришлось пройти Анн Эбер за десять лет, разделяющие два первых её сборника стихов. Конечно, многие из начальных стихов поэтессы можно было бы просто выбросить из сборника, он бы только выиграл от этого, но ведь это, возможно, и есть тот самый сор, из которого «растут стихи, не ведая стыда...»

Я предчувствую досаду моих читателей: что он нас пичкает какими-то кусочками, отдельными фразами. Если уж говорить о стихах, то надо сделать так, чтобы восприятие их было целостным. Если уж переводить – так целиком. Вот, на мой взгляд, одно из характерных стихотворений этого сборника.

Зеркало

На заре, босая,

В холодной траве,

Я подумала, что и трава

И роса на ней – для меня.

Вставало солнце,

Звёзды не мерцали более,

И день, что прошёл,

И тот, что придёт,

Я думала – всё для меня.

Я расчёсывала волосы

Ещё тёплые от солнца

Точно сено

На поле

В полдень.

Я тогда же подумала,

Что и сено, тепло и ясность,

Запахи поля, и все поля

На всём белом свете

Во все времена – для меня.

И так же, как запахи эти

И эти поля,

И полудни эти,

Книги все

И поэты все – для меня.

Кофейное дерево с красными плодами

Хлопок – этот снег тропических островов

Прозрачные рыбы

И весь настоящий снег

Моей страны

И смена времён

Всё моё и меняется всё

Для меня.

Эти феи, и гномы,

И черти, что хитры, но не слишком,

И любовники, и колдуны,

Все источники в ближнем лесу,

И вся зелень лесов,

И прозрачность воды,

И красное платье моё,

Мне казалось, что всё мне подвластно.

Я вершила игру,

У меня в подчинении солнце,

Для игры моей – всё,

Даже солнце согласно с игрой:

Всё – игра, и играю я всем!

Мне не стоит труда,

Как в волшебном лесу

Я иду и все вязы,

Привязчивы, точно тени,

Просят взять их в игру,

И весь мир, и все грёзы

В этом танце со мной;

Всё приходит, уходит,

Всё может покорно умолкнуть

Подчиняясь желаньям моим.

Ну, а если они иногда заставляют меня

Что-то сделать, то как это всё деликатно,

Так, что думаю я, я сама,

Я сама пожелала того,

Ведь я думала – всё – для меня.

Вдруг, хотя всё, как прежде,

И всё по местам,

В тишине,

Вдруг фигура возникла

И заняла место, всё место!

Стала первой

В феерии той,

Что теперь – только фон.

А игра ?! О, несчастье!

И эта поэма моя –

Та полянка, на ней собрала я

Сокровища стран экзотичных,

Всё вокруг –

Только зеркало,

В нём отраженье моё,

Я такая же в нём

Я такая ж, без измененья.

Это – грустное сердце моё

Заслонило и заняло место.

Вот оно – впереди,

А феерии все

Только фоном

И грустные тоже

Позади и вдали.

Оленихи с протяжными взорами,

Тени, вода,

Вся листва

Вдруг удерживать стали движенье,

Замыкаясь в себе,

Как монахи в моленье

За сомненья и страхи мои,

И за грустное сердце

И за всё, что собрала я здесь,

На полянке моей

Для игры!

Анн Эбер сравнивала стихи своего первого сборника с «неуклюжими рисунками ребёнка». Может быть это суждение излишне сурово, но отчасти и справедливо.  Клише в том, чтобы ненавидеть свои ранние произведения, говорить, что «я не узнаю себя в них», хотя на самом деле, пусть в зачаточном состоянии, но всё, что потом будет написано, уже находится в этих таких ранних, таких неумелых стихах, и сказано всё это пусть наивно, но со всей серьёзностью: «я думала, всё мне подвластно», уже тогда, в свои двадцать шесть лет сожалея об уходящем времени и своей потерянной юности. И это ощущение малости, недостаточности присутствует во всём творчестве Анн Эбер и как поэта, и как прозаика. В её произведениях чувствуется это желание охватить всё в совокупности всех проявлений мира, интуитивно познаваемого ею. Детские рисунки? – Да. Но и они пытаются ухватить то общее, что связывает все элементы мира, Бога, его таинства и человеческие чувства. По-детски неуверенно? Конечно, но взгляд её не «обрывается куцый» и хорошо, что она «верила, что всё для» ... неё. Есть в этом осмосе и толика грусти, отчего и тоскует сердце.

Не стоит судить слишком строго ранние опусы поэта. Важнее то, что в них проявилось то новое, что противопоставит себя прежнему, а это – основное условие развития. Разве не так?

Мы продолжим наш разговор об Анн Эбер в других разделах нашей антологии, потому что её творчество находилось в непрерывном развитии и, вероятно, это сделало её действительно великой писательницей.

---

[1] Мы посвятим отдельный номер «Квебекских Тетрадей» этой переписке и работе над переводом стихотворения «Гробница Королей» на английский.

[2] О родителях, коротко, только самое основное: её отец Морис Лан-Эбер, чьи родители были акадийцами, занимал не слишком высокий пост в правительстве Квебека, но вместе с тем был заметным литературным критиком и поэтом, членом Королевского Общества Канады. Его называют тем человеком, который сумел угадать литературный талант своей дочери. Анн Эбер вспоминала, что отец «в основном интересовался квебекской литературой, но в семейной библиотеке были  книги Андерсена, Жюльена Грина, Диккенса, По и графини де Сегюр». По материнской линии в роду Анн Эбер были и первые поселенцы и люди знатного происхождения. Её прадед был премьер-министром Квебека, дед Южен-Этьен Таше был архитектором здания парламента в Квебек-сити, другой её предок был помещиком и владел землями в Камураске (о нём она упомянет со слов матери в своём самом известном романе «Камураска»). Мы не станем говорить обо всех влиятельных родственниках Анн Эбер, упомянем только ещё раз о Сен-Дени Гарно, который познакомил её с такими авторами, как Элюар, Клодель, Реверди, Рамю и Сюпервьель, о чём опять же говорится в воспоминаниях А. Эбер. Там же: «Ко мне до моих одиннадцати лет, частным образом, приходила учительница, но не потому, что я была больна, а потому что так было принято в семье моей матери. Получилось так, что, когда я стала ходить в школу, я чувствовала себя совершенно потерянной и был безумно застенчивой».