Антологии квебекской литературы - 55 - период между двух войн

Кризис роста в период между двумя войнами

(1930-1945)

Не трудно догадаться, почему мы решили выделить этот период, а не продлить его, как делают многие литературоведы, вплоть до 1960 года, говоря о новых тенденциях в литературе Квебека. Мне представляется разумным завершить разговор о становлении квебекской литературы, начавшимся с Монреальской литературной Школой, с размежеванием литераторов на модернистов и почвенников, тем «кризисом роста», который был неизбежен и исторически связан с общим кризисом, экономическим и политическим, в обществе, где царили англо-американский капитал и католическая церковь. Но мне совсем не хочется приниматься за разбор экономической или политической ситуации в Квебеке до Второй Мировой войны и во время оной. Скажу только несколько слов о, так сказать, «интеллектуальном климате», чем он отличался от периода начала ХХ века.

Конфликт между модернистами и регионалистами себя исчерпал и новое поколение писателей не пыталось его возродить. Какой бы ориентации они не придерживались, были они почвенниками или модернистами, все они стали придерживаться мнения, что новое время призывает всех к действию, что «искусство для искусства» - принцип отживший, что каждый должен занять определённую позицию. Относительное благополучие после Первый Мировой войны было недолгим: биржевый крах 1929 года, возникновение фашизма, страх перед Советами, эхо гражданской войны в Испании (1936-1939), а затем и Вторая Мировая война, которая, хоть и не напрямую, но затронула квебекское общество. Если предыдущее поколение могло себе позволить дурачиться, выкрикивая дикие сюрреалистические лозунги, то поколение, созревшее к 1930 году, стало смотреть на мир с пессимистической трезвостью. Безработица, фашиствующий национализм, всё более настойчивые призывы Церкви к порядку, к следованию традиции, всё это убеждало интеллектуальную эллиту Квебека в том, что либерализм и материализм потерпели фиаско в той же мере, что и возврат к ценностям патриотического романтизма. Но давление Церкви было таково, что писатели воочию убедились в идеологической мощи идей Лионеля Гру (главенствующая роль церкви, возврат к земле, прославление прошлого, культ «расы», отрицание индивидуализма, города, Америки и т.д.), что выразилось в политике, когда в 1936 году к власти пришла новая партия Национального Единства (Национальный союз) во главе с Морисом Дюплесси.

Но, если прежние ценности вновь обрели силу в начале 1930-х, то это – лишнее подтверждение, что в духовном мире квебекского общества наступила реакция, наступил кризис. Тяжелейшее чувство ностальгии красной нитью проходит во многих произведениях той поры, но это не продолжение традиции, а скорее наоборот – её критика и упадок. Реальность уже давно не соответствовала тому, что воспевалось с такой неимоверной ностальгией. Церковь и консервативно настроенные политики обвиняли в упадке нравов город, урбанизацию и индустриализацию, прославляя аграрный Квебек прошлого века с его традициями и почитаниями старины, но в повседневной жизни преображение чувствуется во всём. В Монреале уже более милиона жителей, появились трамваи, коммерции; французская культура смешивалась всё больше с американской, звуковое кино стало развиваться стремительными темпами, радио стало предметом повседневной жизни и звучало практически во всех домах, газеты многократно увеличили свои тиражи и стали много дешевле, доступнее практически для всех. Безработица и связанная с ней нищета сделали контрастней расслоение общества, голос рабочих стал слышнее, впервые женщины заявили о своих правах, стали возникать всякого рода организации, например, студенческие, но под эгидой католической церкви, хотя и в ней среди священников стали заметны расхождения во взглядах и охлаждение паствы стало ощутимей; всё это в шестидесятые годы приведёт к полному упадку Церкви в Квебеке.

Вторая Мировая война стала поворотным пунктом в идеологии прежних ценностей. Экономика вышла из глубокой депрессии и началась эпоха стремительного роста. В политике после плебисцита 1942 года по поводу воинской повинности стало очевидным размежевание между франкоязычным населением, которое было против участия Канады в войне, и англоязычным. После окончания Первой Мировой войны федеральное правительство пообещало Квебеку, что призыва на действительную воинскую службу не будет, на деле же оказалось, что воинская служба стала чуть ли не единственным источником дохода для семей десятков тысяч безработных. Всё это так, и мне кажется, что всё это всем известные и не подлежащие сомнению факты. Нас же теперь интересует то, что происходило в литературе той поры.

Мы говорили уже о влиянии французской культуры на умонастроение квебекской интеллигенции; многие молодые люди получили образование во Франции в начале века, многие даже предпочли остаться жить во Франции, но после оккупации должны были вернуться в Канаду. Мы говорили также и о сильном влиянии американской культуры. Следует упомянуть и о расширении социальной базы интеллектуальной эллиты, в которую стали вливаться женщины, получившие, наконец, возможность учиться в университетах и занимать должности, которые прежде были им не доступны. Молодое поколение теперь уже открыто и возмущённо говорило о том, что Квебек по всем параметрам отстаёт и от англоязычной Канады и от США.

Литература этих лет отражала то, что происходило внутри и вне Квебека, в деревне и в городе; она ставила вопрос о порядке и об авантюризме в традиционном обществе, и обо всём в газетах и журналах, по радио, а потом и через телевещание говорилось лихорадочно, беспорядочно, вспышками, всё это намечало грядущие грандиозные перемены. Пример Альфреда Дероше – самый говорящий из возможных примеров. Женщины, особенно в поэзии, стали гораздо заметней. Молодые писатели, обращаясь к модернистской тематике, подготавливали настоящую литературную революцию, хотя их произведения были ещё не так заметны, как «классические» почвеннические, ставшие апофеозом этого жанра, стоит лишь упомянуть романы Клода-Анри Гриньона, Феликса-Антуана Савара, Рэнге, Лео-Поля Дерозье или Жермэны Гевремон. Их романы, хотя и продолжали традицию сельской прозы, по духу своему были скорее критическими, чем патриотическими. Что касается поэзии, творчество Алэна Гранбуа и Сен-Дени Гарно – ярчайший пример того, сколь решительно новое поколение порывало с традицией, предлагая взамен совершенно новую, своеобычную эстетику. Именно эти авторы положили начало новой традиции, более последовательной и плодовитой, чем предшествовавшие ей почвенничество и экзотизм. Настала и для Квебека пора критического реализма.

Главным вопросом, который муссировался в тогдашней литературной критике, стал вопрос языка:  квебекский французский действительно отличается от «нормативного», кто ж возражает? Тогда, что предпочесть, регионализм или «чистый» язык. Одним из самых ярых поборников «жуаля[1]» стал Клод-Анри Гриньон, автор одного из самых интересных и самобытных романов Квебека «Человек и его грех» (1933). Примерно в это же время он опубликовал сборник критических статей «Тени и Выкрики». Те же позиции он отстаивает и в «Памфлетах Вальдомбра» (1936-1943), которые издавались журнальчиками со множеством имён в оглавлении, но на деле были написаны одним человеком.

Мы теперь говорим о периоде кризиса, который тем не менее, а может быть именно потому, дал образцы оригинальной, специфично квебекской прозы, уже не вполне почвеннической, но ещё связанной с деревней и её проблемами. Мы будем говорить о многих романах, которые теперь считаются классическими, но которые в тридцатые годы вызывали бурную полемику и нравились далеко не всем. Мы поговорим особо о переходе к городской прозе в конце этого периода, но начнём мы, как обычно, с поэзии.

В 1932 году Альфред Дероше получил премию Давида. В том же году эту премию разделил с ним Робер Шокетт (1905-1991) за свой сборник «Музей Метрополитен». 

Шокетта прозвали «Принцем франко-канадской поэзии»; он стремился выразить в классической форме модернистские образы и его стихи, отличавшиеся элегантностью и чувственностью, были высоко оценены критиками, даже такими консервативными, как Анри д’Арль, и, конечно, всеми прогрессистами в духе Жана Этьера-Блэ. Поэзия Шокетта, подобно стихам Дероше,  тоже приветствовала труд на земле и «северные ветра» («Наперекор ветрам» 1925), но и «современного человека» в сборнике «Музей Метрополитен» (1931). И это было самое начало перемен.

Прежде чем говорить о сборниках Робера Шокетта, присмотримся к его биографии. Он родился в Манчестере в штате Нью-Хэмпшир, куда эмигрировали в начале ХХ века его родители. Однако его детство и отрочество прошли в Монреале, в Кот-де-Неж, когда в 1913 году после смерти матери семья – отец и пятеро детей – вернулась в Квебек. Он учился в колледже Нотр-Дам, затем в колледже Сен-Лоран, где впервые он почувствовал своё призвание, как поэт. В 1925 году, когда ему было всего двадцать лет, он опубликовал свой первый сборник стихов «Наперекор ветрам», за который годом позже получил самую престижную по тем временам премию Давида. Своим учителем и покровителем он называл Луи Дантэна, того самого, о котором мы говорили в связи с Неллиганом, Дероше и многими другими поэтами Квебека. В архивном фонде Шокетта хранится их переписка, около сорока писем с одной и с другой стороны.     

В дальнейшем его литературная карьера складывалась не только из поэзии. Мы постараемся проследить за изменениями в его творчестве на примерах двух первых его сборников, когда он от почвенничества совершает стремительный переход к модернизму и урабанизму в поэзии. Он работает сперва в библиотеке, затем много и плодотворно на радио, для которого он пишет скетчи, а в 1935 году – первый в Квебеке радиосериал «Сельский кюре», который в 1949 году получит свою киноверсию. Успех сериала «Сельский кюре» был феноменален не только потому, что персонажи были очерчены удивительно реалистично, но и потому, что Шокетт умел рассказать о событиях, происходящих в обычной квебекской деревне с юмором и с душевностью совершенно исключительными. Два следующих радиосериала рассказывали уже о городской жизни и тоже были годами позже экранизированы. Последний «Метрополь» был продолжением «Пансионата Вельдер» и они, только представьте себе, транслировались каждый вечер по 15 минут с 1938 по 1956 годы! Мы ещё вернёмся к этому феномену в последующих номерах «Квебекских Тетрадей».

Робер Шокетт, в отличие от бедняка-самоучки Дероше, был дипломатом и послом во Франции, Аргентине, Уругвае и Парагвае с 1964 по 1970 годы. Затем он становится президентом Союза канадских писателей, затем президентом Франко-канадской Академии. Постепенно он отходит от поэзии и пишет прозу; на его счету четыре романа... Но всё это – уже другие периоды, далёкие от кризисных лет между двух войн.

Поговорим теперь о первом сборнике Шокетта. В дерзком предисловии с высоты своих двадцати лет Робер Шокетт с презрением отвергает всё, что не относится к почвенничеству в Квебеке, начиная с Неллигана и экзотистов: «Народ плевал на стишата, похожие на тончайшие, нежнейшие кружева». Досталось и женской поэзии: «У тех, кто читает поэтесс-однодневок, вырабатывается такая деликатность души, что они находят удовольствие в самых томных, самых горестных излияниях». А вот по поводу символистов и декадентов: «Мы по самые уши погрязли в символизме декадентства; искусство декадентов – искусство людей изнурённых «концом века», искусство упадническое, настолько рафинированное, что оно уже потеряло вкус к творчеству». И в заключении: «Пусть каждый избирает себе поприще, где его таланту дышится свободней, но только пусть они не претендуют на знание страны, пусть они воспитывают свою душу, чтоб она стала мужественней, чтоб она что-то значила для их собратьев, чтоб она могла повести за собой без хныканья, показывая всем свои царапины, чтоб не было этого жонглирования, мистифицирования редкими и экзотическими словами в таких необычных рифмах».

Очевидно одно – Шокетт вряд ли пользовался симпатиями поэтов начала века и не стремился их обрести.

Его сборник состоит из пяти частей: Западные ветра, Восточные ветра, Южные ветра, Северные ветра и Песнь красного орла. Почему так названы первые четыре части – загадка слишком лёгкая. Отчасти её объясняет вступительное стихотворение, в котором поэт «покидает шептание сёл», чтобы, когда он поднимется на вершину, «его сердце осталось наедине с ветрами». Но не более того. Современный читатель настолько привык к поэтическим загадкам, что такая простенькая смутить его не может.

Впрочем, вот ещё одно прямое объяснение, почему так назван сборник, в прекрасном, хотя и несколько сумбурном переводе Вл. Васильева:

Ода Северным ветрам

О ветры Севера, что из его нутра

Изверглись горы туч. Всё это в вашей воле.

Сиянье звёзд, красу небесного шатра

Вы скрыли мстительно от штурмана. Нет боле

Препятствий вашему, кентавры, табуну!

Вставая на дыбы, раскачивая море,

Матросам на судах приносите вы горе,

И воем в трепет вы приводите луну.

О ветры Севера, ваш бунт настолько бешен

И столько мощи в вас, что сучья у берёз

Переплетаются, подобно пальцам женщин,

И падает в ручей недавний дуб-колосс.

Теперь он только мост. По осени всё жестче,

О ветры, ваш напор, вам любо слышать, как,

Не в силах пережить безудержных атак,

Разбитые грозой деревья стонут в роще.

Я восхищён, как вы бесстрашно рвётесь в бой,

Как независимо вы держитесь и гордо.

Так побратайтесь же, мятежники со мной,

Черноволосые безумцы, дети Норда!

На ваших крыльях я взлечу за рубежи,

Где, как змея, шипит и вьётся грех липучий,

Бесстрашно я сольюсь со мстительною тучей

Над этим миром зла, над этим миром лжи.

О ветры, что опять на славу разыгрались,

Так высоко меня взнесите, братья, чтоб

Мне овцы на лугах цветами показались

И мог на нивах я увидеть каждый сноп

Разметанным; прошу, с собою увлеките

В отдалённый край, безумного, меня,

Где ярче горизонт, где чище зеленя.

Воспянуть духом мне скорее помогите!

Пусть космос на меня так яростно дохнёт,

Что человеческой лишусь я оболочки,

При трепете знамён я совершу полёт

В те сферы, где одни кружаться ангелочки.

О ветры Севера, завиден ваш размах,

Обеты прежние я ради вас нарушу.

Возьмите жизнь мою, мою возьмите душу –

Их в пепел обратив на ваших волосах.[2]

Первая часть сборника – «Западные ветры». Всё глобально в этой части. Поэтическое дыхание Шокетта под стать природе Канады:

...Я так упьюсь дыханьем приключений,

Так натружу своею песней грудь,

Что горы дрогнут от моих речений,

И, расступившись, мне откроют путь!

И кажется, ничто не может остановить этот азарт молодости:

...О, Утро, Младость, О! Томление в груди,

И сердце, как рожок армейский запоёт...

Или вот ещё:

...Я молод и взахлёб

Пью этой жизни хмель!

Только грандиозное находит отклик в его поэтическом буйстве:

...Я горд собой, и гордость – птица-бунт,

Крылом сметающая с неба облака...

Да и как могло быть иначе, если в его жилах бурлит кровь первопроходцев и тружеников, корчевателей леса!

...Нетерпеливые и яростные предки,

Любители пространств и авантюр,

Так это ваш азарт мои щекочет пятки,

И заставляет петь мою любовь к зверью...

И дальше ещё:

... О, сердце так стучит в груди неугомонной,

Его не уберечь от передряг,

Мне ноздри раздувает гордость за бизоний

Мой бег в страну старателей-бродяг...

Вторая часть «Восточные ветры» если и отличается от первой, то несколько большей сдержанностью и присутствием любовной лирики на фоне всё той же романтической природы. Никакого натурализма у Шокетта, всё предельно завуалировано, но слог всё в той же мере классичен:

...Прийди, сбежим от глупых и от ироничных толп,

В лесу найдём прибежище, там есть ручьи кристалльные,

Там, руки в воду погрузив, в лицо плеснувши, чтоб

Омыть его, чтоб смыть с себя грехи людей фатальные...

«Южные ветры», вероятно потому, что они тёплые, составляют самую душевную часть сборника. Здесь Шокетт оставляет свои крики, свою необузданную гордыню и обращается памятью к своей бабушке и к матери, которые обе уже умерли, он обращается к возлюбленной:

... Сердце моё, ревущее часто, как море,

Наполняя мой мозг солёной и горькой печалью,

Этой ночью, прошу, будь привольней, забудь своё горе,

Челноку моему не препятствуй спокойно причалить...

Или ещё в том же духе:

Ни желаний, ни рыданий больше нет в моей душе,

Лишь усталость, крылья сложишь – чёрный лебедь...

Даже в стихах посвящённых героям, таким, как Жолие[3] или Доллар[4], Шокетт снижает тон:

Покойтесь, народ вас оплачет достойно,

Вы, павшие, смертью даёте свободу...

Несколько стихотворений этой части сборника пронизаны религиозным чувством, одно посвящено Альберу Лозо. 1925 год.  Я не скажу, что Шокетт был коньюнктурным поэтом, но в свои двадцать лет он понял, что стать заметным, получить премию можно только если сумеешь соотвествовать стандартам эпохи. Он был талантливым поэтом, в том нет сомнений. Критики того времени были очарованы его темпераментом, его образным , порой космическим мышлением, но и тем, что он не забывал приветствовать землю, героев, предков, т.е. продолжал почвенническую традицию.

В четвёртой части, посвящённой северным ветрам, мы находим стихотворение, которое возможно вдохновило Дероше на написание его самого известного стихотворения о «падшем сыне». В версии Шокетта было и самоуничижение...

Прости, Господь, мою ничтожную гордыню,

Я – только прах земной, я – у твоей стопы,

Дрожу ... вот так кишки оленя стынут,

Оставленные зверобоем у тропы...

...и безмерная гордыня с презрением ко всем, кто не в силах подняться до его высот...

Моё орлиное гнездо всегда открыто свету,

Среди всех гор – моя – всех выше перевал,

И воздух, что я пью, глотатели отбросов,

Так чист, что ваши лёгкие он попросту б взорвал!

Заключительная часть сборника – длинная поэма в двадцать две десятисторчные строфы. Она датирована августом 1924 года и была написана на Верхнем озере, когда Шокетт гостил у аббата Ж. А. Паке. Это было в высшей степени полезное знакомство, во многом определившее его начальный период творчества. Поэма рассказывает легенду индейского племени Эглонов. Каждую весну индейцы выбирают самого смелого охотника, чтобы он спел «гимн стране у величайшего из озёр». Это патриотическое произведение воспевает величие природы, страны, чья красота придаёт силу индейцам (и не только, как следует понимать из контекста). В этой поэме мы находим такие ура-патриотические строки:

Отечество...

Твоя, слепившая нас длань, твоё дыханье – в нас, твоя в нас ширь

И наши девушки, любовь и гордость, что теснят им грудь,

От солнца, деда нашего, он научил нас шить

Одежды, мокасины...

И так далее... можно себе представить. Мы продолжим рассказ о Робере Шокетте в следующем номере «Квебекских Тетрадей», а пока заметим только, что этот ранний сборник вполне отвечает требованиям почвеннической поэзии. 1925 год. Кризис ещё не наступил, но уже предчувствуется на фоне относительного благополучия. В дальнейшем творчество Шокетта отойдёт от канонов почвенничества и станет тем настоящим воплощением кризиса предвоенных лет, о котором мы говорили в начале статьи.

---

[1] Так произносят в Квебеке слово «шеваль», лошадь. Французы, приезжавшие в Квебек, уверяли, что не могут понять ни единого слова – совершенно нелепое преувеличение, но, уж так...

[2] Я перевод похвалил, а сам всё же им не удовлетворён. Много неточностей, отсебятины, что, конечно, неизбежно при художественном переводе с соблюдением рифмы и строфы. Но как я могу удержаться, чтобы не посостязаться с Вл. Васильевым. Вот моя версия, уж не обессудьте.

О, Ветры Севера, коленкою под зад,

Кентавры бешенные, гоните грозу

И песней смерти – электрический разряд –

Вы звёзд мерцающих стираете красу.

О, дьявольская месть всему, что грудь теснит,

Что отзывается желанием восстать,

Чтоб лону полому бессмысленной луны

Неистовством волны навек бесплодным стать!

Ваш, Ветры Севера, взрывающийся стяг

Крушит врага, и туч повержены полки!

Берёзы – этак женщин пальцы мнёт маньяк,

Вы рвёте из земли дубы движением руки!

Вот над потоком мост повис и вот

О! Севера исчадья зла, уже

Насилуете море, юбки волн

Срывая, вы ликуете в душе!

Библейские воители, в полях

Вы злаки топчете ревущею ордой,

И блещет ятаган всё повергая в прах,

И океан от урагана стал седой!

Что вам амбары, что сараи поселян!

Крушите всё! но вам не сокрушить,

Сердца, мечтой наполнены, как чан

В котором топчут виноград души.

И красный сок льёт через край, как кровь!

Запомните, о, ветры, я ваш брат!

Возьмите сердце – невелик улов,

Я с вами заодно, я смерти был бы рад!

Хочу взлететь повыше, где светло,

Не слышать как грехи шипят змеёй,

О, помогите встать мне на крыло,

Взлететь над этой юдолью земной!

Придите! Вознесите на крылах,

Исчадья ада, бедного меня,

Чтоб с высоты я видел на полях

Овец как маргаритки в зеленях.

Неурожай и голод – всё равно –

Меня несите к чёрту на рога,

Куда угодно, с вами заодно

Я размечу и нивы и стога.

О, ветры Севера, мне хлещете лицо,

Но сердцу так прятна эта боль,

Дыхание пространства – колесо

Вращающеся и поперёк и вдоль.

О, ветры Севера, я так смертельно слаб,

Вы видите восторг мой, ужас, страх

Сожгите – пепла полоса светла

На ваших чёрных, ваших жёстких волосах!

[3] Луи Жолие - франко-канадский первопроходец, исследователь Северной Америки

[4] Адам Долар дез Ормо – национальный герой Квебека, погибший в схватке с ирокезами.

Антологии квебекской литературы - 54 - период 1895-1930 Заключение

Период становления квебекской литературы

1895-1930 (Заключение)

Приходится повторить известное изречение Козьмы Пруткова: «Плюнь тому в глаза, кто скажет, что можно обнять необъятное!»

Волевым усилием я решил, что – довольно об этом периоде; но, как же так... ведь я ни слова не сказал о журналистике, об ораторском искусстве, которое ещё процветало в начале прошлого века в Квебеке, я ни словом не обмолвился о театре, о драматургии того времени, да и то, о чём говорилось, раскрыто далеко не полностью.

Те, о ком мы упоминали вскользь, как мне кажется достойны хотя бы одной странички в нашей антологии. Вот, например, Симона Рутье Друэн, отдалённая племянница знаменитого Франсуа-Кзавье Гарно, художница и музыкантка, поддерживаемая Полем Морэном, она посвятила свою жизнь поэзии.

 Мы говорили о её «Бессмертном подростке» (1929), удостоенном премии Давида. Одно время она была влюблена в Алэна Гранбуа, а это тоже был поэт довольно заметный, о котором разговор ещё впереди.

Дальнейшая её судьба относится к следующему периоду в истории квебекской литературы и, надо сказать, что её второй «поворотный» сборник стихов, опубликованный почти двадцатью годами позже, отличается от первого, как небо от земли. Это уже настоящий модернизм, что не удивительно: Симона Рутье провела более десяти лет во Франции, колыбели модернизма, где она потеряла жениха в 1940 году, убитого в самом начале войны. Мы коснёмся её творчества в разговоре о следующем, самом коротком из выделяемых нами периоде (1930-1945). Но, хотя бы одно стихотворение из сборника «Бессмертный подросток» должно прозвучать? Разумеется!

На кладбище стихов[1]

Стихи, стихи,

Потеряны навеки,

Красны, как кровь, невзрачны, как стрихнин,

На вешалке забвения, унынья иль потехи.

Вы, искренни, нежны вы иль суровы,

На утренней заре моих тревог

И страхов черезмерных... вас – в оковы!

Вас – удушить и кинуть за порог.

А вы опять, настойчивы, упрямы,

В вас столько жизни, вы – упруги и сильны,

Но грёзы час прошёл, я вас столкнула в яму,

Я вас на цепь, ведь вы – безумны и пьяны!

Стихи, стихи,

Потеряны навеки,

Красны, как кровь, невзрачны, как стрихнин,

На вешалке забвения, унынья иль потехи.

Потеряны – гордыня, равнодушье,

Иль ложный стыд, сомненья червь иль страх,

Ошибка ль молодости вас бросали в душный

Чулан ? Не всё ль равно? О, нет! В моих стихах

Столь дерзких, светлых, юных, непокорных

Желающих всего, с душою напоказ,

Смеющимся над всем, что чопорно, что вздорно,

И Бог для наслаждения – приятель-ловелас.

Мои стихи,

Потеряны навеки,

Красны, как кровь, невзрачны, как стрихнин,

На вешалке забвения, унынья иль потехи.

В вас – обещание всего, что может время

В своих ладонях принести и в вас

Презрение к дарам, о! гордое презренье

И сумрачный от всех возможных благ отказ!

А были вы, как пламя неподвижны,

Как тень, рождённая от пламени души,

В вас – плач мой, вы – оплаканные трижды,

Мой смысл, моя любовь, моё желание вершин.

Стихи, стихи,

Потеряны навеки,

Красны, как кровь, невзрачны, как стрихнин,

На вешалке забвения, унынья иль потехи.

Если мы уже начали говорить о тех, кто был только упомянут, то, пожалуй стоит сказать несколько слов о Лувиньи де Монтиньи. Дело в том, что до тридцатых годов двадцатого века театр в Квебеке представлял собой жалкое зрелище. Драматургия практически не развивалась: ставились ура-патриотические пьесы, как, например, «Взятие Квебека» (1901) О’Арди (Шатийон), «Знамя Карийон» (1902) Л.-О. Давида, «Секрет полей Абраама» (1909) Южена Корриво, «Душа Франции» (1919) Эме Пламондона и «Французская кровь» (1924) Луи-Наполеона Сенекаля – говорящие названия пьес. Кроме того, на театральные подмостки взошёл роман Луи Эмона «Мария Шапделен» в переложении Дамаса Повэна и Алонзо Сэнк-Мара; Родольф Жирар превратил в пьесу квебекскую легенду и роман «Золотой пёс» Вильяма Кирби, о котором мы упоминали в разговоре о патриотическом романтизме в Квебеке; отдельно следует отметить пьесу Брата Мари-Викторэна «Народ без истории» (1925) и прочие потриотические пьесы разных и очень второстепенных авторов : «Монкальм», «Доллар», «Папино» или «Жос Монферран»[2]. Вот почему среди этих авторов хотелось бы выделить драматургию вдохновителя Монреальской литературной Школы Лувиньи де Монтиньи и особенно – его пьесу «Снежные комы[3]» (1903) – единственную в ту пору попытку показать средствами театра «быт и нравы» буржуазной прослойки общества в Квебеке 1900-х. Чем-то эта пьеса напомнила мне «Горе от ума» Грибоедова, когда из салона в салон переносятся глупые, нелепые слухи. Тон пьесы самый приятельский, написана она легко, язвительно, действие развивается достаточно логично, но, на мой взгляд, в последнем акте перегружено персонажами, что отвлекает от центральной темы и ослабляет тем самым пьесу.

Мы говорим об этой пьесе, подводя итог периоду почвенничества в истории квебекской литературы, поэтому разумно сказать о двух персонажах пьесы «Снежные комы», которые представляют собой сельских жителей. По поводу их языка, часто неграмотного и насыщенного просторечием, Лувиньи де Монтиньи в анотации к персонажам пьесы говорит то, что можно было бы отнести в целом к почвенничеству. Он говорит актёрам, которые будут играть роли старика Барабе и его жены, как если бы он обращался к писателям-почвенникам. Де Монтиньи советует актёрам

«стараться выразить чувства этих персонажей, говоря самым естественным образом, просто и с достоинством, не подчёркивая особенности их языка и не выделяя их. Автор стремился наиболее точно передать язык поселян, но не ставил это своей задачей; их язык не имеет отношения к идее пьесы и её развитию. Это стало общим местом среди актёров-любителей подчёркивать дремучесть языка наших крестьян, желая тем самым вызвать комический эффект, но эта расхожая монета фальшива. Гротеск в данном случае превращает персонажей в карикатуру, а в данном случае речь идёт о реалистическом портрете. Особый говор наших крестьян обладает шармом, который по душе по-настоящему воспитанным людям, если не утрировать его, не упирать на его несовершенство, придавая ему окраску чуть ли не воровского жаргона, в надежде вызвать самый вульгарный смех зрителей».

От себя я хотел бы заметить, что это же касается и переводчиков, которые пытаются «отразить особенность языка» нарочито коверкая его. Такие переводчики забывают, что язык – это прежде всего средство общения, а культурные наслоения – от них никуда не деться и для уха крестьян речь «высшего» общества столь же нелепа. Как мне кажется, переводить надо смысл, а не «грамотность». Достоинство переводчика в том, что он умеет, передавая смысл, отличить речь селянина от речи горожан-буржуа.

Вот сцена завязки, в которой крестьянин Барабе сообщает о том, что он видел:

Нини

Месье Превэр не уехал в город, ма-ам Барабе?

Мадам Барабе

Нет ещё, уедут, как откушают.

Нини (мадам Барабе)

А месье Барабе, он тоже дома?

Мадам Барабе (недоверчиво)

Нешто хотите его видеть?

Нини

Да, я хотела, чтоб он достал нам лодку для пикника в Вершерах.

Мадам Барабе (с подозрением)

В Вершерах... А то как же... (Она идёт к пристройке, открывает дверь, зовёт) Старый! (Мадам Барабе возвращается через веранду, взглядывает на Нини, прежде чем зайти) Это ж надо-ть!

(появляется месье Барабе)

Нини

 М-сье Барабе, не могли бы вы найти нам лодку на завтра или на послезавтра ?

Месье Барабе

Лодку... лодку... Я право даже не знаю. Может мадам Превэр запонадобится моя, а так... я постараюсь... постараюсь.

Нини

Спасибо, м-сье Барабе (она собирается подняться к Флорандо, который всё это время наблюдал за ней, но Барабе останавливает её знаком и, подзывая к себе, ведёт её на передний план)

Месье Барабе (конфиденциально)

Мамзель Нини, (с сомнением в голосе) я уж давно хотел спросить это вот. Вот потому что, понимаете ли, тут я уж сам не знаю ж...

Нини

О чём вы, м-сье Барабе?

Месье Барабе

Может так статься, што мамзель Алин, так барышня ... не того...

Нини

О! м-сье Барабе, Алин моя лучшая подруга!

Месье Барабе

Так я и то знаю, мамзель Нини, я ж знаю... А тока может такое быть, что у ней, как вы говорите, этот... «флирт»... как бы это, значит, неловко... я ж даже не понимаю, как быть-от... как-от понимать? Такое всяко говорят!

Нини (не в силах сдержать смех)

С чего это вы взяли, м-сье Барабе?

Месье Барабе

А только что ж вы скажете о барышне, которая если развлекается с месье Флорандо, да вот только намедни вечером. А только вы ж понимаете, что так уж это ж невозможно, право, мамзель Нини.

Нини (смеясь над щепетильностью Барабе)

О! о! Интересно, здесь, в Варенах, все такие щепитильные?! (смеётся и убегает наверх к Флорандо. Месье Барабе уходит обратно в пристройку)

Это самое начало, а затем слух о «флирте» Алин и Флорандо смешает карты их обоих. Забавная пьеса, хотя, конечно – любительщина и самодеятельность, в чём и сам де Монтиньи признавался в предисловии к своим пьесам, выпущенным отдельным томом в 1937 году:

«Театральная пьеса, драматическая или комедийная, не может вырасти сама собой, как гриб. Чтобы в ней была какая-то основательность, определённый вкус, чтобы она приобрела значимость, как произведение искусства, она должна быть результатом кропотливой и настойчивой работы. Никто не затрачивает столько сил, приобретая знания, которые, об этом известно заранее, не принесут ни прибыли, ни славы. У нас литература была и остаётся не более, чем досугом. А если нет настоящих произведений искусства, приходится довольствоваться любительщиной. В этом качестве выходят из печати эти две пьесы, которые ещё и произведения неопытной юности.

Почему я не опубликовал их раньше? Потому что, как автор, я надеялся, что юридическая ситуация писателей изменится, как меняется она во многих других странах, что театр окрепнет и позволит литераторам отнестись с большей серьёзностью к драматургии, что появятся в этом жанре подлинные произведения искусства. Увы! За тридцать с лишним лет в Канаде ничего не изменилось. Эта книга – моё посильное приношение – пусть она займёт полагающееся ей место на отечественных книжных полках, где книги стоят не слишком густо. На безрыбье и рак – рыба. Так пусть уж наша критика не побрезгует.»

Завершая разговор о периоде Монреальской литературной Школы нам остаётся сказать только несколько слов о журналистике и об ораторском искусстве, которые, как известно были колыбелью квебекской литературы. Именно они позволили в 19 веке утвердиться литературе Квебека, когда его историческое будущее было туманным и неопределённым. В первой трети двадцатого века журналистика и ораторское искусство всё ещё были ведущими литературными традициями. Они были актуальны ещё и потому, что газета была наиболее доступным средством коммуникации между писателями и читателями. Речь оратора могли услышать сотня людей, но, опубликованная в газете она становилась достоянием тысяч, хотя и утрачивала эмоциональную напряжённость, которая присуща прямому обращению к слушателям.

В этой связи нам обязательно надо упомянуть Анри Бурасса (1868-1952),

который, подобно Лионелю Гру, оказывал магическое действие на аудиторию и при этом был редактором одной из самых влиятельных газет в Квебеке «Националист», которая впоследствии превратилась в газету «Дело» (так я перевожу «le Devoir») вплоть до 1936 года. У него были превосходные учителя, например, его дед Луи-Жозеф Папино[4], об ораторском искусстве которого ходили легенды. Анри Бурасса был теоретиком франко-канадского национализма. Вот фрагмент из речи, произнесённой ещё в 1900 году, о роли франко-канадцев. Бурасса верил в возможность мирного сосуществования двух рас, французской и английской, в рамках канадской конфедерации. В начале речи Бурасса говорит о национальном характере французов, затем сравнивает его с тем, что характерно для британцев, затем рассуждает об изменении этих характеров в условиях новой страны... и вот что он говорит о характере франко-канадцев:

«... это преображение темперамента имело свои преимущества и свои недостатки.

Канадские французы приобрели изрядную долю хладнокровия и здравомыслия. Они охотно воспринимают новые идеи, прогресс в сельском хозяйстве и в индустрии. Они охотно сравнивают свои методы работы с методами работы своих соседей и перенимают то, что считают более выгодным. Необходимость расчищать лес, подготавливая почву для посевов, необходимость освоения совершенно новой страны, позволила им приобрести самые разнообразные навыки. Что бы ни случилось, они всё приемлют с улыбкой, готовые всё начать сначала. О французских канадцах можно сказать, что они самые весёлые люди на свете. Эта счастливая особенность позволяла нашему народу преодолевать все трудности, встававшие на пути его юности. Но, если даже преимущества эти значительны, то было бы преступно и опасно не видеть недостатки.

Кочевная жизнь первых поселенцев, которые все были в той или иной мере охотниками и разведчиками, в значительной степени ослабила их привязанность к родной земле, к домашнему очагу, к жизни среди сородичей, что мы отмечали у французов во Франции. Наше земледелие недостаточно развито в силу авантюрности наших крестьян, их стремлению к новым горизонтам... Лёгкость, с которой они приспосабливались к новым условиям, (...) рождала в них непостоянство и ту беззаботность, которая позволяет забывать традиции, столь дорогие сердцу француза: истинную любовь к труду, основательность и изысканность в производстве, вкус и стремление к совершенству, которые в условиях кустарного производства означают любовь к идеальному. И у нас есть немало дельных работников-самоучек, но настоящие самородки редки. Если я осмелюсь продолжить это сравнение, то окажется, что всё это приложимо и к нашему высшему сословию. (...)

Когда мы говорим о каком-либо писателе, журналисте, политике, мы часто выделяем ту или другую сторону личности и, оставляя в тени все прочие, даём однобокое представление о личности, которая находится в постоянном развитии. Сказав, что Бурасса был теоретиком фрако-канадского национализма, мы поставили клеймо, навесили ярлык, но ведь известно, что в конце жизни он выступал уже как противник того, федерального национализма, что он поддерживал Жана Драпо, ярого противника участия Канады и, главным образом Квебека, во Второй Мировой войне, а затем и  Народный Блок – а это, надо признать, национализм совсем другого качества.

Журналистика была литературной школой для многих квебекских писателей, но настоящие журналисты, такие как Оливар Аслэн или Жюль Фурнье, управляли общественным мнением, научали читателей рассуждать логически, приучали их к иронии и критическому взгляду на происходящие события, давали им возможность взглянуть беспристрастно и вкусить от свободы и независимости суждений, особенно в моменты политических выборов и всякого рода референдумов в начале ХХ века.

Артюр Лорандо, квебекский музыкант и националист, отец другого знаменитого в Квебеке журналиста Андре Лорандо, так отозвался об Оливаре Аслэне

«Я познакомился с ним в 1901 году. То было начало самой плодотворной эпохи его жизни (...), самой насыщенной, чистой помыслами, самой эффективной.

Сейчас трудно представить тот застой, в котором тогда жила наша молодёжь. Она дышала апатией и наиболее чувствительные просто задыхались в той дремотной атмосфере, позволявшей в лучшем случае стерильные авантюры примитивного индивидуализма.

Когда Аслэн осознал, что горстка французов в Америке вязнет в глупости, в неизлечимой политической лепре, в аморфном, безличном образовании, он ринулся в бой. Более десяти лет он всецело воплощал волю к жизни франко-канадцев. Чтобы утолить жажду знаний молодых душ, он поднимал темы вечные и насущные, способные возвысить их вплоть до полного самоотречения...

Здоровье Аслэна было хрупким, а темперамент неуёмным, он презирал комфорт и не давал себе отдохнуть. Среди людей, погрязших в жирном оппортунизме, он был тем героем, который не боится принести в жертву своё благополучие, даже если приходится голодать. Об этом надо говорить во весь голос. Он вонзал своё острое, решительное перо в аморфную плоть нашей общественной жизни (...) его слова раздражали, причиняли боль, но выводили из отупения. Чтобы лучше защищать свои ценности и то, что он хотел спасти, Аслэн сделал из своего пера нечто уникальное: особое звучание, особый цвет, поразительная точность, нерв, стиль, наконец... Он осветил факелом своей мысли все тупики нашей политики, нашей литературы, нашего образования. В своё время он был практически один, кто указывал на главную проблему  - проблему образования (...)»

Конечно, говоря о журналистике, надо бы представить панораму экономической и политической жизни страны, чтобы дать контекст, чтобы выбранные тексты не повисали в воздухе. Разумеется, что сейчас же возникает необходимость обратиться к историческим трудам того времени и познакомить читателей в тем, как изменился взгляд на ту эпоху в наши дни. Конечно, невозможно удовлетвориться двумя-тремя именами, потому что журналистика – едва ли не самое населённое литературное пространство. Недаром, рассказывая о писателях и поэтах мы не однажды упомянули их работу в газетах и журналах. Многие сами основывали свои газеты, как, например, Жюль Фурнье (1884-1919),

человек незаурядного таланта, о котором хочется сказать хотя бы пару слов. Условия его жизни не позволили ему получить основательное образование. Ещё в школе он начал сотрудничать с журналом «Монд Иллюстре», но его настоящая карьера в журналистике началась в 1903 году, когда он стал корреспондентом  «Прессы», а затем – репортёром при Парламенте Канады. Путешествуя, он пишет серию репортажей о французах в Соединённых Штатах.  В двадцать четыре года – он уже директор «Националиста», газеты, которая яростно нападала на правительство Ломера Гуэна, за что он провёл три месяца в тюрьме за диффамацию, время, которое он использовал для написания «Тюремных воспоминаний» (1909). Годом позже он – редактор в газете «Дело», вместе с Оливаром Аслэном и Анри Бурасса, с которыми он разделял националастические взгляды в целом, на сильно расходился в частностях. Ему казалось, что ему не дают всей полноты свободы самовыражения, поэтому он расстался с ними обоими. Он путешествует по Европе, а, вернувшись, основывает в 1911 году еженедельник «Действие» (вероятно, сожалея, что название «Дело» уже использовано Бурасса). Этот еженедельник продержался пять лет, но был настолько ярок, что остался навсегда в истории журналистики Квебека. В 1917 году он становится официальным переводчиком в Сенате, но в тридцать три года заболевает во время эпидемии испанского гриппа, не успев, увы, осуществить своей мечты о журнале, который был бы посвящён исключительно вопросам культуры, литературы и искусства.

Ну, да. Нельзя объять необъятного. Пора закругляться. Следующей тетрадью мы открывает следующий период в истории квебекской литературы – предвоенный и военный, короткий, но богатый произведениями, которые теперь являются классическими.

---

[1] Читая это стихотворение я невольно вспомнил Цветаевское :

Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я - поэт,
Сорвавшимся, как брызги из фонтана,
Как искры из ракет,

Ворвавшимся, как маленькие черти,
В святилище, где сон и фимиам,
Моим стихам о юности и смерти,
- Нечитанным стихам! -

Разбросанным в пыли по магазинам
(Где их никто не брал и не берет!),
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черед.

[2] Легендарные имена исторических лиц и персонажей фольклора, пьесы, написанные в духе драматического действия «Феликс Путр» Луи Фрешетта.

[3] Название этой пьесы взято из рассказанного во втором акте происшествия: дети скатывали с горки огромные снежные комы, весело, но одну девочку задавило насмерть одним из этих комов. Это одновременно и лейтмотив и символ: простое недоразумение раздувается досужими языками до огромных размеров и превращает комедию в драму.

[4] Выдающийся квебекский адвокат и политик, создатель так называемой «Красной партии» или демократической, которая пришла на смену «Канадской Партии» после разгрома восстания Патриотов.