Антологии квебекской литературы - 32 - Часть третья 1895-1930

Начало модернизма в Квебеке

(1895-1930)

Этой тетрадью мы открываем новый период в истории квебекской литературы. Этот период характеризуется с одной стороны модернизацией общества и культуры в целом, а с другой – реакцией традиционалистов, которые составляли духовную элиту того времени. Начало периода модернизма, а лучше было бы сказать «обновления», в квебекском обществе связано с возникновением так называемой монреальской литературной школы. В первый раз франко-канадские писатели образуют своего рода маленькую поэтическую богему.

В Монреале уже, а не в Квебек-сити, как в 1860 году, намечается литературное обновление и происходит это вместе с урбанизацией и индустриализацией провинции. Монреаль привлекает к себе и деревенских жителей, и иммигрантов из Европы. В 1895 году в Монреале насчитывается 250 тысяч населения, в 1914 – полмиллиона, в 1930 – миллион. Развивается транспорт, возникает множество заводов и фабрик, принадлежащих в основном англо-канадцам и американцам, создаётся касса взаимопомощи Дежардэн, первый народный банк в Квебеке, появляется уникальное, католическое профсоюзное движение, католические синдикаты(!)... и в той же мере развивается индустрия развлечений.

Театр стал заметен с появлением залов, пригодных для театральных постановок, например, Национальный Монумент, и с возникновением постоянных театральных трупп, в частности Национального Театра (1900). Эрнест Уиме открывает в 1906 году первый кинотеатр, чем навлекает на себя громы и молнии монреальской епархии, но даже она бессильна остановить это более чем успешное и модное предприятие, пришедшее из США. Массовая культура укореняется в Монреале благодаря театру, кино, мюзик-холлам, кабаре и множеству разнообразных газет. Эта американизированная культура отныне составляет часть культурного горизонта жителей Монреаля.

Но квебекская франкоязычная элита предпочитает европейскую модель, а точнее – парижскую. В 1896 году Эдмон де Невер мечтает «увидеть рядом с коммеческим и индустриальным Монреалем Монреаль литературный, артистический, учёный». Это именно то, что хотела воплотить монреальская литературная школа, когда она организовывала открытые для публики выступления в Национальном Монументе и во дворце Рамзей в 1898 и 1899 годах. После триумфа Эмиля Неллигана на последнем из открытых собраний этой школы, она практически перестала существовать, но дух модернизма уже захватил умы многих и многих. Несколько литературных салонов подобных салону Робертины Барри, одной из первых журналисток в Квебеке, светской дамы и покровительницы Неллигана, позволяют писателям этого направления показать себя. Оливар Асселэн и молодые писатели франкофилы и националисты электризуют атмосферу одновременно литературную и политическую. Тогда же возникает и первое размежевание : с одной стороны – эпигоны Неллигана, которым близка литература Парижа и его богемы, с другой – регионалисты, искатели «канадской души», той самой, загадочной и необъяснимой, особенной, похожей по основным показателям на «русскую душу». Эта оппозиция новаторской богемы, представителей которой стали называть ещё и экзотистами, и традиционалистов-регионалистов очень скоро  выродилась в конфликт эстетик и идеологий. Лишь некоторые литераторы не приняли ту или и иную сторону в этом конфликте, окончательно оформившемся к 1918 году, когда появился журнал «Нигог[1]».

Зерном этого конфликта стал язык литературы. Экзотисты использовали язык рафинированный в богемных дистиляторах Парижа и почитали владение языком определяющим критерием для оценки эстетических качеств любого текста; регионалисты, в свою очередь, настаивали на тематике почвенничества и использовании специфического языка «наших», что в скором времени Поль Дебьен окрестит «жуалем», «лошадиным языком». Понятно, что конфлик этот не мог быть исключительно эстетическим. Он включал в себя и моральные аспекты писательства и его политическую окраску.

Идея национальной литературы, не найдя консенсуса, каковой был найден во времена аббата Касгрэна и благополучно утрачен практически сразу же, приняла довольно агрессивную позицию по отношению к модернизму. Связано это было с тем, что церковники забили в колокола, видя «либерализацию нравов», а глашаями моральных принципов католицизма стали, каждый на свой манер, Камиль Руа и Лионель Гру, о которых надо будет обязательно поговорить отдельно.

Национальная литература оказалась невозможной без определения национального характера, национальной самобытности франко-канадцев. Чем она отличается от французской? Иные, среди которых был известный французский критик Шарль аб дер Халден, заявляли, что таковых отличий нет и быть не должно. Можно ли  создать национальную литературу, используя язык и эстетические модели, заимствованные у Франции? Камиль Руа называл Неллигана «не слишком национальным» поэтом, а Клод-Анри Гриньон, по мнению другого литературного критика, сторонника модернизма, Луи Дантэна, использовал канадианизмы «сверх всякой меры». Вопрос, которым задавались многие писатели того времени, можно было бы сформулировать так: возможно ли создать по-настоящем «литературное» произведение, если оно призвано быть в первую очередь «национальным»?

Подобные дебаты постепенно формировали тот и другой литературные лагеря, давая им определённую автономность. Кризис 1929 года и фашизм тридцатых годов придали этому конфликту дополнительную остроту. Освоение новых земель, идея церкви, преподносимая как единственно возможное решение проблемы безработицы и нищеты, натыкалось на реальность изменившегося, уже вполне индустриального общества. Самые удачные, ставшие классическими, почвеннические романы того времени на деле показывали мир уходящий. Именно в это время появляются настоящие великаны модернизма Алэн Гранбуа и Сен-Дени Гарно. Их обращение к общечеловеческим темам и исследование внутреннего мира человека превосходят конфликт экзотистов и регионалистов, будучи одновременно всецело включёнными в контекст поколений между двух мировых войн. Увы, они найдут своих читателей только через поколение.

Очевидно одно: в период от 1895 года до 1930 доктрина «национальной литературы» вошла в столкновение с доктриной «универсальной», космополитической  литературы, традиционалисты и модернисты по-своему, но с одинаковой убеждённостью отстаивали своё понимание предназначения писателя и писательской свободы, литературы элитарной и литературы массовой. Индустриализация и развитие транспорта сделали Европу доступней для франко-канадцев и влияние Европы, особенно Парижа, на литературную жизнь Квебека в начале ХХ века трудно переоценить.

Уже в 1891 году журнал «Эхо молодых» (если переводить буквально, но на самом деле лучше было бы сказать «Дело молодых»), которым управлял настоящий денди Виктор Грёнье, начинает широко публиковать поэтов символистов и декадентов. Годом позже Эдуар-Зотик Массикот в своём издании «Гланёр» («Собиратель»[2]) цитирует Верлена направо и налево, посвящая ему множество статей. Тогда же шестеро студентов из колледжа Сент-Мари, Анри Дежардэн, Лувиньи де Монтиньи, Жан Шарбоно, Поль де Мартиньи, Жермэн Больё и Албан Жермэн, под провоцирующим названием «Шестёрка Губок» организуют монреальскую богему и создают Монреальскую литературную Школу (МлШ). Своим почётным председателем они выбирают в 1898 году Луи Фрешетта и устраивают публичные выступления. Но в отличие от квебекской литературной школы 1860 года, они отмежёвываются от патриотизма, защищая модернистское искусство и либеральные идеи.  Они приглашают на свои вечера представителей французского консульства и открыто афишируют свою приверженность ко всему французскому и европейскому. Шарбоно напишет позднее: «Всё, что исходило из Франции, было для нас магическим, очаровывало нас.»

Всё это не могло не вызвать определённой реакции со стороны духовенства, хотя тон этой реакции был достаточно умеренным: «Система свободного обмена, если её не ограничивать, может скомпроментировать независимость канадской литературы» (Камиль Руа, 1904). Несмотря на это предостережение, влияние французской культуры продолжает расширяться. Молодые люди отправляются за новым культурным багажом в Европу, как это делали и те, кто теперь пытался ограничить влияние европейской культуры на молодёжь: сам Камиль Руа, Мариус Барбо, Лионель Гру, Эдуар Монпети или Эдмон де Невер. И дело не только в европейских дипломах, дело в том влиянии на молодые умы, которое оказывал Париж, воспринимаемый как столица модернизма. Поль Морэн, Ги Делэ, Марсель Дюга, Робер де Рокбрюн и Алэн Гранбуа, все, иногда многие годы, жили во Франции, в Париже. (Все эти авторы так или иначе будут фигурировать в наших «Тетрадях»)

Надо сказать и о подъёме в этот период региональной литературы, что можно рассматривать, как противодействие модернизму, а это в свою очередь симптоматично в целом для переходных эпох. И, естественно, основной противодействующей модернизму силой была в Квебеке католическая церковь. Она ужесточила свою политику цензуры особенно по отношению к романам, влияние которых на молодые умы было особенно велико. В 1904 году, после появления сатирического романа «Мари Калюме» журналиста Родольфа Жирара, архиеписком Монреаля, печально известный в истории квебекской литературы, магистр Брючези опубликовал в «Ла Пресс» циркуляр, в котором объявлялось, что «согласно закону Индекса это произведение читать запрещается». Ещё через несколько лет такая же судьба постигнет другой роман «Ла Сквин» («Это бесстыдная порнография!» по мнению Брючези), главы которого начали появляться в газетах, особенно эпизод «Сено» (1909) в газете «Неделя». Тяжёлое молчание было ответом на появление «Дебютанта» (1914) Арсэна Бессетта, франкмасона и друга поэтов-экзотистов, чья личность давно уже была на подозрении. Всё это свидетельствует об эффективности церковной цензуры, которая перестала расточать громы и молнии, но умело замалчивала неугодные ей произведения, запрещая газетам и журналам публиковать какие-либо отзывы на романы, в которых усматривалась антиклерикальная ересь. В двадцатых годах уже никто не осмеливался публиковать подобные тексты. И только в тридцатых снова появились романы, которых коснулось церковное запрещение, например, психологический роман Жовэт-Алис Бернье «Удручающая плоть» (1931), критический роман Жана-Шарля Харвея «Полуцивилизованные»; кардинал Вильнёв, архиепископ Квебек-сити, грозил отлучить от церкви всякого, кто станет читать, покупать или распространять  этот роман.

Множество писателей стали жертвами клерикальной цензуры или политического давления на журналистов. Настоящая борьба за свободу слова происходила в газетах (так было и в 19 веке, что нисколько не удивительно; где ещё она могла происходить?). «Дебаты», «Страна», «Националист», эти периодические издания регулярно публиковали обращения Церкви к читательским массам; влиятельные ежедневные газеты тоже публиковали циркулярные письма и постановления правительства и Церкви. Если неугодный журналист оказывался вдруг за решёткой, то этому уже и не удивлялись. Через тюремное заключение прошли, например, Оливар Асселэн и Жюль Фурнье. Правительство и Церковь действовали рука об руку, либерализм одного и консерватизм другой считались залогом социальной стабильности.

Журналистика в ту пору была делом мужским, но и женщины постепенно внедрялись в газетное дело, делая себе имя, зачастую прикрываясь псевдонимом. Например, Фрасуаза (псевдоним Робертины Барри, 1863-1910) – «сестра-подружка» Неллигана, или  Мадлэн (псевдоним Анны-Марии Хьюгенэн), или Фадетт (псевдоним Генриетты Десоль, о которой мы уже упоминали в № 24, посвящённому психологическому роману в Квебеке), которая вела множественные женские рубрики во многих газетах, в частности знаменитые в Квебеке «Письма Фадетт» в еженедельной газете «Девуар» (Обязанность) начиная с 1910 года и по 1946 (год её смерти). Популярность этих рубрик была такова, что на их основе были созданы ежемесячные журналы «Ла Ревю попюлэр», основанный в 1907 году, «Ла Бон Пароль» (1913-1958) и особенно «Ла Ревю модерн», основанный Мадлэн в 1919 году, который станет в 1960 популярнейшим и поныне женским журналом «Шатлэн». В этих журналах находится место для сентиментальных романов в духе Делли[3].

В общем и целом можно сказать, что массовая культура довольно быстро охватывает квебекское общество, делая синонимичными понятия культуры и развлечения. Издаётся всё больше романов «розовой водички», сентиментальных фантазий и комиксов. В театрах и кино – мелодрамы, в кафе-шантанах – водевили. В основном эта продукция приходит из Франции и США, но есть и местные издатели бульварных романов за 10 центов, которые стали хорошей школой для многих известных тогда, но теперь почти забытых квебекских писателей, таких как Убаль Пакэн или  Жан Феррон, которого не следует путать с Жаком Ферроном, однофамильцем и классиком последующего периода в истории квебекской литературы.

В ближайших номерах наших «Квебекских Тетрадей» мы поговорим о наиболее значимых аспектах противостояния модернизма и консерватизма в Квебеке начала ХХ века, о монреальской литературной школе и о поэтах «Нигога», об обществе французской речи в Канаде и о «Монреальском Французском Движении», в котором Лионель Гру изложил свою национальную доктрину. Мы поговорим и об отдельных личностях, таких как Эмиль Неллиган и многие другие представители МлШ, расскажем об Оливаре Асселэне, Жюле Фурнье, Альбере Лаберже и Жане-Обере Лоранже.  Поговорим также и о самых знаменитых романах того времени в литературе Квебека, например, о романе «Мария Шадлен» Луи Эмона, сочетавшем в себе одновременно черты региональной и модернистской прозы. И обязательно коснёмся драматургии, например, в разговоре об уникальном успехе пьесы «Аврора, дитя-мученица».

Монреальская литературная школа

После «Красной Плеяды» канадского Института, в 1891-1892 годах появилась другая плеяда, бледная, затурканная, плеяда самоучек-подражетелей Верлену, декадентам, «диким», сиречь «фовистам». Они публиковались в «Монд иллюстре» и разных эфимерных изданиях. С другой стороны, в 1895 году группа интеллектуалов Анри Дежардэна, «Шестёрка Губок» предложила Эдуарду Зотику Массикоту, организатору  «бледной плеяды», устроить совместное общество, некий очаг культуры. Монреальская литературная школа, по замечанию Шарля Жиля, это «четверо адвокатов, гравёр, два журналиста, медик, книготорговец, пять студентов, нотариус и художник, собиравшиеся вокруг зелёного сукна, заваленного рукописями» иногда во дворце Рамзей для пущего вдохновения. В том было много помпы и несколько победных публичных сеансов, на одном из которых в 1899 году Неллиган прочитал своё знаменитое стихотворение «Романс вина».

Школа опубликует с двадцати пяти летним перерывом два сборника «Вечеров дворца Рамзей». Наиболее интересными станут «отщепенцы»: Неллиган, Лозо, Дантэн, Лаберж. Жан Шарбоно, преданный идее этого литературного сообщества, напишет в 1935 году эпитафию школе, книгу «Монреальская литературная школа». Мы надеемся, что несколько отрывков из этой книги будут не лишними:

«Именно здесь (в кафе Айотт) наше поколение собиралось, чтобы посетовать на жалкое положение нашей литературы. Сюда приходили и Жан Шарбоно[1] и Поль де Мартиньи.

Стоит ли сомневаться, что и они поддерживали яростные протесты, направленные против уничижения французского языка (они только что присутствовали на заседании политической ассамблеи). Их возмущение достигло предела. Долго и тягостно рассуждалось о безысходном положении нашей интеллектуальной молодёжи. Особенно горько было то, что нашим писателям приходилось уединяться в своей башне из слоновой кости и с её высоты тщетно взывать к небесам.

Они говорили примерно так:

«Будучи на нижней ступени общества, мы, от которых отказались даже наши соотечественники, более обеспокоенные насущными материальными заботами и потому инертные, не являемся ли мы сами бедными родственниками, которым отказывают даже в таланте? Что станет с нашей провинцией через пятьдесят лет[2], если сейчас мы пожертвуем интересами языка ради сиюминутной материальной выгоды? Что станет с нашей молодёжью, потерянной в пустыне безразличия и презрения? Есть ли у неё право, коим пользуются все цивилизованные народы, восстать против ежедневно повторяющихся атак филистимлян, чья высокопарная глупость заставляет молодёжь бледнеть от гнева и бессилия?

Возможно ли отнять у неё привилегию работать свободно над совершенствованием своих принципов? Не довольно ли она настрадалась от ранящих насмешек в адрес «идиотских писателешек» - таким определением они пользуются по отношению к пишущей молодёжи – «проводящих дни за маранием бумаги в бессмысленном самопожертвовании ради неизвестно чего». Не в том ли святая миссия молодёжи (во всяком случае, она в это верит) – распространять культ литературы и воскурять литературный фимиам? Не настал ли час объединить все разрозненные силы, всю волю ради единой цели – вопреки пораженчеству тех, кто только и делают, что гасят звёзды? Не взяться ли за работу, чтобы спасти французский язык от маразма, в который он, к сожалению, погружается всё глубже?»

Такими были их речи, когда они, Поль де Мартиньи и Жан Шарбоно, сидели чуть ли не до рассвета той ноябрьской ночью 1895 года, возбуждённые верой, которая толкает конкистадоров на поиски неведомых земель невзирая на возможные бури.

Из этих дискуссий и родилась монреальская литературная школа.»

А вот, что говорит Шарбоно о влиянии монреальской школы на развитие литературы в Квебеке:

«Мы говорили уже о состоянии духа общества в 1895 году, но теперь хотелось бы вернуться к этому вопросу. Возникновение школы, как было сказано выше, было обусловлено тем важным фактом, что молодые люди хотели избавиться от набивших оскомину фраз и подготовить новый этап в развитии литературы.

Это поколение, а это понятно и без объяснений, отрицало «подчинение и покорность» нашей литературы умирающего романтизма. Молодёжь была оскорблена своим положением и думала разбить оковы, наложенные понтификатом и его мертвящим влиянием.

Мы говорили себе, что, если расцвет литературы означает выход народа на высшую ступень цивилизации, то всё же нельзя отнять у только что образовавшегося народа его право на создание условий для развития его интеллектуальных способностей. (...) Ещё один аспект, важный для понимания назначения школы, – это выход из изоляции, в которой наше поколение держалось насильственно. Нам нужны были библиотеки, конференции, литературная среда, вот чего нам не хватало жизненно. (...)

Всего этого у нас в конце 19 века не было. Нам не только не хватало насущного хлеба духовности, мы находились в отчуждении, подобном смерти. Мы находились точно в заключении, в некоем порочном круге, мы сами превратились в нечто феноменальное, в каких-то особенных существ. Нехватка средств, раз уж мы заговорили об этом, только усугубляла наши духовные потребности. А то ещё вот что: молодой человек, которому родителями и обществом была уготована определённая карьера, если вдруг начинал «заниматься литературой», сразу оказывался под наблюдением, как умственно отсталый, именно так воспринимались «занятия литературой». И в данном случае мы нисколько не преувеличиваем. Всё было именно так в нашем обществе и задолго до нашего поколения.»

Шарбоно много говорит об организаторах школы и о её участниках, называя множество имён, но мы удержим только несколько из них, те, о ком мы станем рассказывать в следующих «Тетрадях».

Назовём прежде всего друга и единомышленника Шарбоно – Поля де Мартиньи, писателя и журналиста, сотрудничевшего с газетой «Отечество». Первое заседание школы состоялось в доме де Мартиньи. Назовём Шарля Жиля, художника и поэта, скончавшегося в 1918 году от эпидемии инфлюэнции. Не обойдём молчанием и Альбера Лабержа, автора знаменитого романа «Сквин». Упомянем и Артюра де Бюсьера, экзотиста, друга Неллигана и автора сборника «Бенгалии», скончавшегося скоропостижно в 36 лет. К сожалению, нам не удастся уделить даже толику внимания всем, кто был так или иначе причастен к литературной школе в Монреале.

Уже в 1897 году Эдуард-Зотик Массикот, ботаник и будущий архивариус, предупреждал, что «школа может стать слишком элитарной», что означало «невозможность простому смертному сочинять что-либо, не имея вычурного словарного запаса, рифм звонких и странных, (...) сюжетов замысловатых, экзотических, витиеватых...»

Получилось так, что школа разделилась на универсалистов, прислушивающихся к малейшим вздохам раздражённой души, и на тех, кто выпускал, начиная с 1909 года, журнал «Земля». Этих аграриев было большинство. Они выждали год-другой и, под руководством  Шарля Жиля и Альбера Ферлана стали величать себя Академией.

Дисиденты сплотились вокруг Шарбоно. Сплочение это было единодушным, но вскоре распалось, не получив должного внимания со стороны общества (но вернее было бы сказать: «не получив от общества материальной поддержки»). Другой всплеск активности МлШ был в 1919-1920 годах, но проза стала преобладать над поэзией, а с появлением Вальдомбра (Клод-Анри Гриньон), Виктора Барбо, Бертело Брине и скептика Жана-Обера Лоранже критика потеснила творчество. Новые «Вечера дворца Рамзей» (1925)  были разномастны и посредствены, своего рода литературная агония перед кончиной.

Эмиль Неллиган (1879-1941), о котором мы поговорим отдельно, и которого невозможно обойти молчанием, говоря о монреальской литературной школе, пропустил через себя романтизм, Парнас, Бодлера, Роденбаха и Верлена, символистов и декадентов. До того как замкнуться в себе «на пороге двадцати лет» этот рембообразный подросток настрогал множество стихов, самых разных по уровню и законченности, среди которых десяток-другой действительно удивительных. Новизна его стихов удивила даже Францию. О чём они? Сюжетно они все связаны с «Тетрадками Андре Вальтера» Андре Жида, вспоённые всё тем же Шопеном: «торжественно пустые залы», сёстры в белых платьях, подёрнутый ряской пруд, Вертер, прячущийся в парке. Более чем кто-либо, будь то Кремази, Сен-Дени Гарно или Клод Говро, Неллиган воплощает миф прόклятого поэта, чёрного ангела, городского принца. Режан Дюшарм, среди прочих, создал из него модель абсолютного детства, книжного, вдохновенного и болезненного. Все знают его имя (ирландское, но на французский манер), его фотографию, его стихи, ставшие песнями, его «Золотой Корабль», похожий на непреодолимый риф, трагическую веселость «Романса вина», «Портреты» его матери-пианистки, первозданно чистый «Зимний вечер», когда «снежат снега». Опьянённый созвучьями и красками, Неллиган – то очарованный пленник, то счастливый садовник в аллеях своего детства. Его привлекает контрастное: чёрное и белое, без переходов и теней, но и «далёкие отсветы» («Лунный свет интеллектуальный»), золото, искусство, сокровища стихотворения, которое «происходит» и любовь девы, которая «неприступна» («Воздушные зàмки»).

Неллиган не оставил потомкам ни писем, ни личного дневника[3], только стихи и множество белых страниц для биографов, любящих придумывать, строить  догадки, любующихся своими карточными домиками.

Один из тех, кто мог бы помочь в составлении биографии великого в границах Квебека (но и действительно очень и очень даровитого поэта), был совсем не пропащий, респектабельный Артюр де Бюсьер, друг Неллигана, художник из элиты, человек богатый и потому готовый предаться прелестям богемы. Он был архитектором своих сонетов в «Бенгальских стихах», похожих на пагоды, на японские сады песка и камней в молчании застывших волн, на разрушенные храмы или на мускулатуру кузнеца или львицы, на Офру Сирийку. Бюсьеру тоже нужен поиск бесконечного и той

Неизбывной гавани, где мы бросим наш якорь...

Был рядом с ними и профессиональный художник Шарль Жиль, человек широкого кругозора, сочувствующий, порой болезненно чувствительный, писавший что-то весьма напоминающее Луи Фрешетта. Его «Мыс Вечности» (1919) – «Окаменевший свидетель первых дней творения...» - всего лишь верхушка айсберга, великого проекта «Святой Лаврентий», который так и остался проектом.

Люсьен Ранье, ещё один представитель дисидентов-универсалистов, прятал за привычными образами и привычными гармониями тревогу и страх, подвижные тени «Его жизни» (1931).

Обо всех этих поэтах мы ещё поговорим в ближайших номерах «Квебекских Тетрадей», но пока, делая обзор периода модернизма в Квебеке, скажем ещё несколько слов о поэтическом движении Аграриев, почвенников (причём эти аграрии не имели ничего общего с романтическим патриотизмом Красной Плеяды и квебекской литературной школы 1860-х). Среди поэтов этого направления можно отметить  деревенских одиночек, «артабазского барда» Адольфа Пуассона с его сборником «Под соснами» (1902), в Лотбиньере – Лё Мэй, в Ямашише – Бошмэн, в Босе – Чапман (о них мы уже говорили), в Гаспези – Бланш Ламонтань-Борегар...

Альбер Ферлан (1872-1943), поэт и теоретик школы, любил вспоминать о детстве на берегу озера, о природе, о лесных жителях, об индейцах. Для него земля «смешала в забвении кости былых краснокожих героев и гущу растений исчезнувших с ними», а её плодоносность – «(...) тайна смерти лесов».

Как было сказано выше, поэзия почвенников в начале двадцатого века отошла на второй план, а её место прочно заняла проза. И в прозе почвенничество заявило о себе во всю мощь, дав квебекской литературе несколько настоящих шедевров, ставших классикой, к сожалению практически не изучаемой в средней школе.

---

[1] Интересно, что и Жак Картье, о котором мы говорили в самом начале, в своих заметках путешественника говорит о себе и называет себя в третьем лице.  Что это? Продолжение традиции?

[2] Не намёк ли это на роман «За родину» Жюля-Поля Тардивеля? (См. № 31 «Квебекских Тетрадей»)

[3] Так считалось, пока не были найдены дневники датируемые 1913 и 1929 годами. Правда в них почти ничего «дневникового» в нашем понимании нет, это просто стихи разных поэтов, переписанные рукой Неллигана. Есть ещё книжка Бернара Курто «Дневник Неллигана» (2014), выпущенная издательством «Герэн», но это придуманный дневник, хотя и дающий представление об окружении Неллигана и его литературных привязанностях.

---

[1] На языке американских индейцев – гарпун.

[2] Буквально – собиратель колосков, оставшихся после жатвы на поле

[3] Псевдоним брата и сестры Де Ла Розьер, которые были чрезвычайно популярны во Франции начала ХХ века (более ста романов, однако!)

Антологии квебекской литературы - 31 - Жюль-Поль Тардивель

Жюль-Поль Тардивель

(1851-1905)

Вот, что говорится от этом авторе в учебнике франко-канадской литературы (1928), изданном монахинями Святой Анны:

Мать Тардивеля была англичанкой, обращённой в католицизм, а отец -  француз, родом из Оверня. В 17 лет, когда Тардивель стал учащимся колледжа Сент-Иасэн, он говорил только по-английски. Кто мог бы тогда сказать, что для него французский станет святыней, что он будет писать на этом языке, охранять его от аглицизмов! Провинция Квебек стала его родиной, которую он любил с сыновьей преданностью.

(...) Жюль-Поль Тардивель занимает особое место среди наших писателей, благодаря своей книге «За Родину». Француз душой и сердцем, убеждённый католик, он желал «чтобы на берегах Сен-Лорана процветала Новая Франция, чья миссия на американской земле была бы евангелизация и продолжение цивилизаторской деятельности, начатой Францией...». Тардивель в своём романе разоблачает преступные махинации массонов, их извращённое понимание религии и блага народа. Он считает, и в том нет никаких сомнений, что их влияние ставит под сомнение будущее французской Канады.

«За Родину» - книга серьёзная, настоящий учебник жизни; она заставляет задуматься и вызывает глубокое патриотическое чувство.

Внесём кое-какие поправки и дополнения. Родители Тардивеля были американцами в первом поколении, жили они в Ковингтоне, Кентукки. Отец его был плотником, а мать, увы, скоро умерла и воспитывались Жюль-Поль и его сестра Анна тётками с материнской стороны, а потом в монастыре у дяди, аббата Юлиуса Брента, священника в Маунт Вернон, в Охайо. Тётки не оставят своим вниманием племянника; это они будут платить за его обучение в Квебеке, в Сент-Иасэн, они купят ему печатную машину, из-под пресса которой будут выходить номера «Правды» (бывает же такое!).

С отцом у Жюля-Поля контактов практически не было. Тот подался на заработки в южные штаты и они увидятся только сорок лет спустя в Квебек-сити, после чего Клод Тардивель уедет обратно в Америку, где и скончается в безвестности. Что касается сестры Жюля-Поля Анны, то она станет монашенкой в ордене доминиканцев, но до конца будет поддерживать связь с братом. Смешная деталь: до приезда в Квебек, Жюля-Поля звали Юлиус Тердивиль, на американский манер.

Не без помощи монахов, знакомых дяди-аббата, Жюль-Поль получит классическое образование и станет горячим приверженцем папы Пия IX. И да, французский станет для него родным. Настолько, что, вернувшись в Штаты, он почувствует себя чужим и практически сразу вернётся в Сент-Иасэн, где в 1873 году начнёт работать в газете от консерватистской партии «Вестник Сент-Иасэн». Через год он уже войдёт в правление газеты «Минерва», которая была рупором тогдашнего премьер-министра Канады Джона Александра Макдональда. 5 февраля 1874 года Тардивель женится на дочери нотариуса Генриетте Брюнель, женщине энергичной, на пять лет его старше; она станет его верным напарником, другом и подарит ему четырёх дочерей и сына[1].

Дальнейшая карьера Ж.-П. Тардивеля журналиста будет связана с партией консерваторов и священниками, сторонниками «сильной» церкви, папистами. Тардивель опубликует в 1878 году книгу, посвящённую папе Пию IX: «Жизнь Пия IX, его деяния и муки» Книга эта будет нарасхват, она – настоящий учебник католического консерватизма.

В 1880 году Тардивель издаёт брошюру «Англицизм – вот наш враг», в которой он, американец, защищает чистоту французского. Заметим, что он был первым, кто встал на защиту французского в Квебеке. Вспомним об этом, когда речь зайдёт о Брате Таком-то, о Жорже Доре и иже с ними.

Итак, Жюль-Поль Тардивель – редактор газеты «Правда», газеты достаточно независимой, ведь практически все газеты той поры в Квебеке были органом той или иной партии. Газета «Правда» была газетой католической, папистской, защищавшей интересы церкви во французской Канаде.

Обратимся теперь к роману Тардивеля «За Родину», который целиком и полностью объясняет позицию Тардивеля журналиста и издателя. Что это за роман такой, «За Родину», с подзаголовком «роман ХХ века»? Напомним, что издан он был в 1895 году. А действие романа происходит в 1945.

Роман открывается сценой, в которой несколько загадочных персонажей предаются, похоже, сатанинскому культу. На самом деле – это собрание «Лиги Прогресса Провинции Квебек». Её цель – «выкорчевать из канадской земли крест священников, эмблему суеверия и стяг тирании». Чтобы достичь этой цели, Лига вступает в активную политику.

Канада только-только получила независимость от британской короны и должна выработать свою собственную конституцию. Три точки зрения на эту проблему, три партии вступают в схватку: партия консерваторов сэра Генри Марвуда защищает statu quo, партия униистов, сторонников объединения Канады, настаивает на общности интересов всех провинций, а партия сепаратистов, партия Новой Франции, созданная и руководимая Жозефом Ламирандом, ратует за отделение Квебека, как независимой католической республики, и, по примеру Квебека, за самоопределение всех прочих провинций.

Консерваторы у власти, но Марвуд, являясь одним из членов правления Лиги, на деле не более чем марионетка в руках Аристида Монтарваля, франкмасона и главы этого общества. Чтобы исключить влияние католической церкви, Лига предполагает утопить французское меньшинство в море англо-канадцев, создав страну с централизованной властью в Оттаве, с последующим объединением Канады и США, а это – позиция «объединённой» Канады. Т.е. фактически всё сводится к тому же вопросу: независимость Квебека.

Лига выбрала вот какую стратегию: премьер-министр консерватор, чтобы не пугать министров франко-канадцев, составляющих часть его правительства, должен сделать вид, что защищает statu quo. Но при этом он представит конституцию, которая будут подобна той, что подготовила партия Объединения. С другой стороны, чтобы получить поддержку английской Канады, он использует француза журналиста, старинного товарища по оружию Жозефа Ламиранда, заставив его написать ряд статей англофобского толка : это возмутит канадцев англичан и настроит их против французов.

И всё сложилось бы наилучшим образом для Лиги, если бы их секретарь, масон Дюкудрей, терзаемый угрызениями совести, не покаялся и не обратился в католицизм. Он успеет только передать архиепископу Монреаля компрометирующие Лигу документы и будет убит. Чтобы помешать священнику разоблачить планы Лиги, ему посылают несколько анонимных писем с угрозой уничтожить всех прелатов. И архиепископ решает замолчать эти документы.

Тут надо вернуться к герою романа, сепаратисту Жозефу Ламиранду. Его враги из Лиги пытались его отравить, но ошиблись и отравили его жену. Заметим одну особенность Ламиранда: время от времени он общается с потусторонним миром, с миром духов. Перед смертью жены Святой Иосиф поставил перед ним трудную дилемму: выбрать между жизнью жены и служением отчизне. Обсуждая с женой эту дилемму, они оба решают, что важнее отчизна. Позже в романе возникает подобная сцена и опять Ламиранд выбирает верность родине, обрекая на смерть единственную дочь.

Всё заканчивается так: убеждённый униист Хаутон, увы, атеист, находится у изголовья умершей дочери Жозефа Ламиранда. И вдруг на какое-то мгновение она возвращается к жизни, чтобы потом вернуться к господу. Свидетель этого чуда, Хаутон принимает католицизм и решает голосовать против проекта statu quo партии консерваторов, который по сути проект объединения всех провинций в единой Канаде, а это означало провал этого проекта. В конечном итоге происки сэра Марвуда раскрываются, все узнают о его преступлениях. Канада голосует за отделение провинций. Квебек таким образом получает независимость. Что касается Монтарваля, то он, призвав последний раз дьявола, кончает самоубийством. А  Ламиранд, которому предлагают стать главой правительства сепаратистов, удаляется в монастырь , что находится во французских Альпах.

450 страниц текста. Честно сказать, мне никогда прежде не доводилось читать в романе подобную смесь политики и религии. Мне кажется, что современному читателю всё это можно читать ради общего развития и для развлечения, чтобы узнать кое-что из истории Квебека и чтобы посмеяться над наивностью автора. Хотя все эти проблемы всё ещё присутствуют. В романе всё происходит так, как если бы Господу не было другого дела, как наблюдать за конституционными играми в Канаде и вступаться грудью за свой избранный народ, за французов, миссия которых – нести свет Евангелия и насаждать католицизм на американском континенте.

Ламиранд ведёт себя, как мессия, готовый на любые жертвы, только чтобы спасти свой народ,  готовый пожертвовать своими амбициями, своей любовью, своим счастьем. В этом смысле – роман Тардивеля – тезисный, он чётко проводит мессианскую линию церкви, а эти умонастроения были близки определённой прослойке элиты квебекского общества.

Интересно и предисловие к роману. Прежде всего Тардивель извиняется, что прибег к форме романа, этого «дьявольского изобретения», «созданного на погибель рода человеческого». На самом деле, объясняет Тардивель, он просто пользуется оружием врага, чтобы повергнуть его в прах. Там же он признаётся, что «не способен дать публике образец изящной словесности». Тут мы не станем утверждать обратное, роман действительно угловат и тяжеловесен. В этом романе защита основной идеи превалирует надо всем остальным. Учитывая это, пренебрегая эстетической стороной романа, желая исключительно понять механизм, который двигал пером Тардивеля, мы вполне можем быть удовлетворены этим всё-таки архаичным произведением. Тем не менее интересно узнать, какой видел конституционное будущее Канады человек 19 века.

Этому роману очень трудно найти подходящее определение: роман-предсказание, фантазия на политико-религиозные темы, хроника журнализма и политиканства? Действие романа основано главным образом на речах, произносимых в Парламенте, и на лихорадочных статьях, которые цитируются интегрально, что, разумеется, замедляет повествование и снижает напряжение действительно драматических эпизодов: погони, отравления, сатанинские церемонии, подлоги, всё, что Тардивель заимствует у исторических и приключенческих романов того времени ради утверждения своей идеи. Здесь же есть и элементы фантастики, два чуда, которые укрепляют веру главного персонажа.

В эпилоге можно узнать Ламиранда в образе брата Жана, который отошёл от политики и скрылся в монастыре во французских Альпах; молодые люди из французской Канады рассказывают ему о том, что происходит в республике Новая Франция, которая отныне процветает. Элемент утопии мерцает в эпилоге романа. Заметим, что Тардивель хорошо знал многие утопии своего времени, ведь он был переводчиком и перевёл в частности роман шотландского автора Роберта Льюиса Стивенсона «Странная история докторая Джекила и мистера Хайда».

Однако все заимствования из утопий и приключенческих романов – ничто в сравнении с последовательно проводимой автором идеей, его убеждённостью в правоте католической доктрины. В этом смысле – «За родину» – беспрецедентный документ моральной и идеологической борьбы за политическую власть в форме романа, изначально отвергаемого автором в прошлом и не приветствуемого в будущем.

Чтобы проиллюстрировать выше сказанное, мы выбрали текст, в котором разговаривают француз и фрако-канадец о расстановке политических сил в Канаде в 1945 году.

 Барон де Порталь и Лёвердье сели на скамейку. Их разговор поможет нам понять политическую ситуацию в Канаде в 1945 году.

- Меня действительно интересует всё, что происходит в вашей стране, - сказал барон, - но я признаюсь, что политика меня занимает постольку поскольку. Я знаю, что Канада до недавнего времени была колонией Англии, но теперь это не так. Не могли бы вы объяснить мне, месьё журналист, как теперь обстоят дела в Канаде.

- Охотно, - согласился Лёвердье, - я постараюсь объяснить вам это как можно проще. Вы знаете не хуже моего, что несколько лет тому назад Англия, которая некогда так гордилась своими владениями, потеряла их и превратилась в страну третьего мира. Она потеряла Индию, а Россия не упустит возможность захватить то, что осталось от английского владычества на востоке. В Африке её колонии захватывает одну за другой Германия. Австралия стряхнула с себя империалистическое иго. Ирландия обрела полную независимость. Шотландия движется в том же направлении. В самой Англии тайные общества возбуждают народ, подогревая страсти, тем самым ослабляя её ещё больше. Оставалась только Канада. И вот однажды, когда у Англии возникли дипломатические сложности с Соединёнными Штатами, а Англия была однозначно не права в своих притязаниях, Канада в ультимативном порядке порвала с колониальной зависимостью. Мы подозреваем, что в этом были замешаны франкмасоны Канады и США. Но так или иначе, а Англия, обессилев, вынуждена была принять этот ультиматум. Прошло всего три месяца с тех пор, как Англия дала официальный ответ Канаде, в котором говорится, что первого мая она отзовёт своего генерал-губернатора и его место останется не занятым

- Это значит, что теперь вы свободны, - заметил барон.

- Да, - продолжил журналист, - мы свободны. Но только, что нам делать с этой свободой? Подарок этот несколько обременителен. Совершенно очевидно, что в Вашингтоне расчитывают на эту нашу независимость; возможно, что там думают, мы будем счастливы присоединиться к ним, либо они сделают это силой. Но Провидение на нашей стороне. Теперь они связаны войной с Испанией из-за Кубы, а над Мексикой собираются тучи чернее некуда, не говоря уже о забастовках, чей размах напоминает начало гражданской войны. Теперь у них нет возможности присоединить Канаду к своим Штатам. Наша цель – создать совершенно независимое государство.

- Это должно быть не слишком сложно.

- К сожалению, это сложнее, чем может показаться со стороны. Три пути открываются перед нами: statu quo, объединение или отделение. Кратко о каждом из них. Если мы примем то, что называется  statu quo, переход на новые рельсы пройдёт без потрясений. Мы сохраним нашу федеративную конституцию, наше центральное правительство и нашу провинциальную админинстрацию. Генерал-губернатор станет выборной должностью, его больше не будет назначать английская корона. Вот и всё, что изменится. Партия консерваторов, которая теперь у власти в Оттаве, отдаёт предпочтение statu quo. В этой партии в основном умеренные (...)

Во всех провинциях есть сторонники государственного объединения. Это в основном радикалы, франкмасоны, обладающие влиянием, заклятые враги Церкви и всего французского в Канаде. Эта группа особенно активна в Квебеке. Во главе её стоит журналист Дюкудрей, директор монреальской  «Свободной Мысли». Само собой разумеется, что они по мере возможного скрывают свои планы. Им необходимо государственное объединение, чтобы получить доступ к экономическим рычагам в администрации государственного планирования. Но ни для кого не секрет, что их подлинная цель – уничтожение католической веры. Чтобы добиться этого, они готовы пожертвовать всем, что есть французского в Канаде, потому что это – единственная опора церкви в этой стране.

- Вот партия, которую я не рекомендовал бы честному человеку! Но расскажите же скорее о третье группе.

- Третья группа – сепаратисты. Месьё Ламиранд, которого вы видели только что, – их лидер, и я тоже один из них. Нам кажется, что момент сейчас самый подходящий, чтобы утвердить Квебек как независимое, самостоятельного государство. Наше географическое положение, наши природные ресурсы, однородность нашего населения позволяет нам надеяться стать одной из равноправных наций, населяющих землю. Современная конфедерация возможно даёт какие-то материальные преимущества, но с точки зрения религии и французского элемента, конфедерация грозит нам неминуемой гибелью. И это потому, что секты неуклонно ведут нас к государственному объединению, но под другим названием. Кроме того, основные материальные преимущества от конфедерации могли бы быть перекрыты простой таможенной пошлиной и почтовой службой. Наш план относительно провинции Квебек поддерживается сторонниками католицизма, которых не ослепили посулы других партий. Священники в целом поддерживают наш план, хотя они и не осмеливаются высказаться за него в полный голос, потому что уже давно они не имеют права выходить за пределы церкви.

В других провинциях эта идея мирного разделения тоже находит отклик. Есть группа, и довольно многочисленная, которая решительно противостоит радикалам и предпочла бы разделение (...). И ей не хотелось бы видеть Квебек, голосующий за объединение, это было бы для неё настоящим мучением. Глава парламента от этой партии, месьё Лоуренс Хаутон, протестант, но человек убеждённый, достойный уважения и сам уважающих Церковь; он симпатизирует французскому элементу.

Подготавливая эту статью, я наткнулся на интереснейшее исследование Жана-Христиана Пло, автора книг о Юбере Акэне и о Гастоне Мироне, двух выдающихся фигурах квебекской литературы. Он говорит о тексте романа Тардивеля, о невозможности его классировать и о том, что в этой связи он не получил должного признания. Читать Тардивеля, по его мнению, следует в историческом контексте популярной французской литературы конца 19 века. В частности, он проводит параллель с романом некоего «доктора Батайа» «Дьявол в 19 веке». Автор, скрывавшийся под этим псевдонимом, раскрывает дьявольские секреты франкмасонов. Он искусно использует темы, пользовавшиеся особым интересом: оккультизм, спиритизм, гипнотизм. Всемирный заговор франкмасонов! Из его романа мы узнаём, например, что далай-лама был тоже одной из важных персон этого заговора! Всё, что было загадочного, странного, сверхъестественного, всё находит своё место в романе Батайа.

Теперь уже не секрет, что роман этот был написан Лео Таксилем[2] (1854-1907), журналистом-антиклерикалом и бывшим франкмасоном, автором другой нашумевшей тогда книги «Тайные любови Пия IX». Вообще это был загадочный автор. В какой-то момент он обратился в католицизм и стал настоящим проводником идей церкви, но потом выяснилось, что всё это была одна видимость, желание стяжать себе ещё более скандальную славу. Так выдумал он персонаж «Дианы Воган», бывшей претрессы сатанинского культа, чьё обращение в католицизм несколько лет (!) притягивало внимание всех католиков, настолько ярко и живо были описаны её покаяния, её признания во всех мыслимых и немыслимый прегрешениях.

В 1897 году Таксий признался, что никакой Дианы Воган не было, что он использовал доверчивость людей веры. Тардивель в своей «Правде» с восторгом публиковал признания Воган, более того, в его романе «За родину» есть второстепенный персонаж  Жорж Воган. Очевидно, что он пользовался романами Таксиля как первоисточниками, описывая «сатанинские» сцены в своём романе, которые обеспечили Тардивелю читательский интерес. Узнав, что покаяния Воган были придумкой, Тардивель поспешил заявить, что его роман был написан независимо от романов Таксиля, но только как можно отрицать очевидное?

Мы уже сказали, что Тардивель был своеобразным пионером независимой журналистики в Квебеке. Правдоискательство было его страстью, он на всё имел своё мнение, которое могло не нравиться, что зачастую приносило ему удовлетворение. Он изъяснялся с прямотой неудобоваримой, языком чистым и простым, без выкрутасов, но и не без иронии. Он был в первую очередь журналистом и только потом писателем. Кроме своего романа, который был безусловно программным, он издал три книжки «Разное» (1887-1903) и пространную работу «Положение религии в Соединённых Штатах (1900).

В книгах «Разное» Тардивель размышляет о прошлом и будущем, говорит о политике и географии, короче, о «разном». В том числе и о роли газет. Выбранный нами отрывок показателен в свете всего, что было сказано выше относительно влияния на Тардивеля романа с продолжениями Лео Таксиля:

У журналиста ужасная ответственность перед Богом и людьми. Его власть практически безгранична. Он говорит изо дня в день с тысячами читателей, незаметно формируя их сознание и сердце.

Многие не вполне понимают важность той роли, которую играет пресса в современном обществе. Огромное большинство думает, что читает газету только чтобы провести время, чтобы ознакомиться с коммерческими делами, о которых они имеют представление всё из тех же бульварных листков. Они ищут в газетах новостей, разъяснений, а находят в них собственное мнение обо всём, а вернее собственные предубеждения.

Капельки воды могут проесть любой, самый твёрдый камень. Газете, читаемой сегодня, читаемой завтра, читаемой каждый день удаётся запечатлеть свой образ в самом ленивом воображении.

Было бы абсолютной ложью сказать, что такая газета никак не влияет на людей. Нет такого периодического издания, сколь бы плохо оно не было организовано, напечатано, сколь бы плохо не были написаны статьи, они всё равно влияют тем или иным образом, так или иначе вспахивают интеллектуальное поле.

Пресса лепит народы по своему образу и подобию, тем более, если это плохая пресса. Самый верующий народ, самый преданный власти, если станет читать плохую прессу через каких-нибудь тридцать лет превратится в народ нечестивый и бунтующий. Говоря человечески, нет никакой возможности оградить народ от влияния плохой прессы. Боже мой! О чём тут говорить, если даже чудо не может её убедить. Как вы думаете, без такой прессы, ведь и Франция была бы более верующей после чудес Лурда, Салетт и Парэй-лё-Мониаль[3]?

Надо ли говорить, что для того, чтобы стать хорошей, газета должна быть католической, и что, если она всё больше отдаляется от истинной доктрины, всё более плохой она становится? Безразличие столь же недопустимо в прессе, сколь и в политике. Очевидно же, что слова Господа: «Те, кто не со мной, те против меня, и тот кто не собирает со мной, тот расточает[4]» относятся без различения ко всем людям?

Должна ли газета, чтобы стать хорошей, без конца говорить о религии? Нет, но она должна быть готова в любой момент вступиться за церковь, она должна опровергать те ошибочные мнения, которые разносятся плохой прессой, произносятся с трибун, пишутся в книгах. Она должна воспринимать всё, что происходит в мире, с точки зрения божьей справедливости, и никогда не внимать голосу предубеждений или дурных страстей, не должна предавать истину, когда на неё нападают, никогда не должна поступаться незыблемыми принципами.

Газеты «исключительно научные», «исключительно литературные», «исключительно политические», «исключительно деловые» тем самым тем более плохи, что они невозможны. Как невозможно, а, если бы и было возможно, то не должно было быть допустимо, исключить идею Бога из науки, литературы, политики или бизнеса. Атеистическая наука, атеистическая литература, атеистическая политика и атеистический бизнес – вот отвратительная мечта современных философов.

А следует, чтобы и учёный, и политик, и литератор, и негоциант, все считались с идеей Бога. Именно в ней таятся самые очевидные истины. А сколько таких, которые отворачиваются от них или действуют так, как если бы они о них ничего не знали! Сами же мы желаем дать пример того, как строго следовать им.

---

[1] Сын, Поль Тардивель, продолжит дело отца и будет выпускать «Правду» после смерти Жюля-Поля Тардивеля вплоть до 1923 года.

[2] В русском переводе были изданы его книги «Забавная Библия» и «Забавное Евангелие».

[3] Речь идёт о явлениях Богородицы.

[4] Контекстуально в Евангелиях от Марка и от Матфея, речь идёт о непростительном грехе: хуле на Духа Святого.