Антологии квебекской литературы - 9 - легенды Квебека

Устное народное творчество в Квебеке

Многие  могут быть удивлены тем фактом, что мы ставим в один ряд устную традицию и литературу. Между тем, в Квебеке социальные условия сложились таким образом, что именно устная традиция послужила мостом, соединившим робкие литературные начала (записки путешественников и реляции иезуитов) и становление самобытной литературы Квебека в девятнадцатом веке. Почти сто лет с момента завоевания Новой Франции британской короной в 1760 литература Квебека была подобна углям под пеплом. Устная традиция и была тем потоком воздуха, который не даёт углям угаснуть.

Тут уместно было бы вспомнить рапорт Дюрхама и его ставшую знаменитой фразу «народ без истории и без литературы» по отношению к населению Квебека, что, разумеется, возмутило тогдашних франкоязычных интеллектуалов. Вслед этому рапорту были составлены и объёмная «История Канады» (Франсуа-Кзавье Гарно) и «Национальный Репертуар» (Джеймс Хьюстон);последний собрал около трёхсот текстов, свидетельство интеллектуальной и литературной жизни в Квебеке. Но всё же главным в этом периоде следует считать устную традицию, учитывая, что из 150 тысяч франкоязычных жителей Нижней Канады в начале 19 века читать и писать умели только четыре тысячи.

Что ж удивительного, что литература этого времени стала преимущественно устной. Тем не менее, именно в легендах, песнях и сказках вылепился национальный характер: гордый и весёлый, гостеприимный, уверенный в себе, любящий жизнь и упорно держащийся за свою независимость вопреки всем попыткам британцев его ассимилировать.

Часто говорят, что французский язык в Канаде выжил благодаря церкви, которая стала единственной «французской» формой правления, параллельной системой, не зависящей от британской политики, но и не противостоящей оной. Случилось это потому, что французская элита, дворянство и купечество, в большинстве своём уехала обратно во Францию. Армия, как таковая, перестала существовать. Вот и получилось, что монахи оказались необходимы для английской администрации, ведь они своими проповедями могли предотвратить социальные бунты, но в обмен церковь получила всё, что касалось идеологии: вера и язык общения. И действительно, церковь занималась образованием и врачеванием, решала социальные вопросы и морально поддерживала население. Католическая франкоязычная церковь стала настолько влиятельной силой, что порой распоряжалась судьбами семей, как если бы каждая семья была её вотчиной.

Разумеется, такое чрезмерное влияние церкви не могло не отразиться в устных рассказах. Вот, например, сказка, высмеивающая ленивого и туповатого кюре, одна из двадцати тысяч, которые были собраны специальными этнографическими экспедициями среди франкоязычного населения Канады и Америки в начале и середине ХХ века. Эта сказка была записана Жаком Лабреком в 1946 году со слов Жозефа Готье в Сен-Ирене (Шарлевуа). Мы уже упоминали о Жаке Лабреке прежде и от всего сердца рекомендуем послушать, как он начитывает собранные им сказки.

ТРИ ДЕВИЦЫ, КОТОРЫЕ ЗВЯКАЛИ

Как-то раз был один важный господин, у которого было три дочери. Был четверг, он сказал им: «Дочери мои, мы с вашей мамашей поедем прогуляться, а вы останетесь присматривать за домом. Взрослые уже, справитесь».

Те говорят: «Езжайте!»

А дело такое, что те девицы уж были на выданье. Были у них свои кавалеры. Только отец с матушкой за порог, те кавалеры, значит, на порог.

Затеяли вечерять, сидели уже долго, часов до девяти, до половины десятого. Кавалеры те собрались уж уходить, а девицы им : «Не уходите!»

- Чего так?

- Да так, ложитесь с нами!

- О, - те говорят, - как же можно!

- Да уж, - говорят им девицы, - можно, можно.

Так и порешили. Спали они вместе. А наутро, пятница же была, первая пятница месяца, ну, так надо было идтить на исповедь. Пошли, подошли к исповедальне.

Младшая из сестёр, задумчивая вся, говорит, мол, сёстры, как же я скажу, что спала со своим хахалем, что-то мне скажет кюре, вот горести!

Те ей говорят:

- Дурашка, чего те говорить, что ты с ним спала. Скажи, что ты звякала.

- Вот дела, и то верно. Звякала и всё тут.

Старшая пошла первая на исповедь. Призналась, что «звякала». Кюре ничего в этой истории не понял, дал ей отпущение и отпустил на все стороны.

Средняя то же. Как вошла, так и говорит:

- Каюсь, святой отец, что звякала я!

Тот опять ничего не понял, что она такое говорит, а только разбираться не стал, отпустил ей грехи и послал молиться.

Настал черёд младшей исповедаться. Она и говорит, мол, звякала я!

- Что это за напасть? С чего это нынче утром все только и звякают. Что это значит? Говори, как это ты звякала?

- Значит, спала я со своим хахалем!

- А!

И стал её кюре пропесочивать. Слыханное ли дело, до свадьбы-то! И во искупление греха сказал ей всем кланяться до земли, упадая на колени и произнося «Богородицу[1]».

Делать нечего, вышла младшая из девиц, а на скамье перед исповедальней сидит старуха совсем беззубая, ждёт своей очереди. Девица ей в ноги с молитвой.

- Чевой это с тобой, душенька, чевой это ты делашь?

- Искупаю грех мой.

- А в чём грех твой, - старуха любопытствует.

- А в том, что звякала я!

- Чевой то? Что ж это значит-то?

- А то, что пёрнула я в церкви!

- Боже мой! – восклицает старуха, - А ведь и я тоже, даже три раза! Вот как случается, и ведь грех же!

Пошла старуха на исповедь да и говорит, мол, звякала я, святой отец.

- Как! И ты! в твои-то годы! И как же ты думаешь, будешь ещё звякать?!

- Тьфу ты, тьфу ты, тьфу ты, тьфу ты! Звякала и буду звякать, сколько мне вздумается! Я хозяйка своей жопе!

Народные сказки были связаны со зверями, другие были совершенно фантастические, а были и просто зубоскальные, на бытовые темы, как та, что мы привели выше.

Отметим отдельно работу двух выдающихся фольклористов Квебека – Мариуса Барбо и Люка Лакурсьера. Первый основывался на материалах, собранных Эрнестом Ганьоном в 1860-х годах и опубликованных им в сборнике «Народная песня в Канаде». Барбо первым стал использовать фонограф в методичном сборе материалов, касающихся устной традиции в Квебеке. Второй, Лакурсьер, возглавлял группу учёных Лавальского университета и создал то, что теперь именуется Архивом Фольклора. Мы даже не подозревали, какое там собрано богатство. Традицию сбора устных свидетельств продолжает сейчас «музей живой памяти»: http://www.memoirevivante.org/

Вообще же сказок самого разного рода в Квебеке великое множество. Вот, например, душераздирающий рассказ о синем кабане, который бродит по окрестностям Сагне. Говорят, что грабители на корабле пробирались по реке на север, чтобы укрыть золото, взятое из Квебекского банка. Экипаж разделился на два клана, которые готовы были передушить друг друга. Так и вышло. Последний из выживших, подыхая от холода и голода, упрятав надёжно свою добычу, криком кричал, что ни один человек не сможет найти его золото. Говорят, что синий кабан – это воплощение ненависти и отчаяния; он бродит южнее озера Кеногами, следя за тем, чтобы никто не проник в места, где спрятано сокровище. Кое-кто божится, что собственными глазами видел это бешеное чудовище.

Рассказывают о монстре из озера Мемфремагог в Эстри. Индейцы, жившие вдоль берегов этого озера, никогда в нём не купались, потому что боялись, что монстр сожрёт их живьём. А было так: один индеец в гневе убил свою скво и выбросил труп в озеро. Тогда монстр впервые отведал человечины и, сожрав труп убиенной женщины, отправился на поиски других жертв. Он нашёл индейца, убившего свою жену. Тот ещё не успел причалить к берегу, как монстр проглотил его.

С тех пор на озере часто наблюдают движение волн, которое создаётся змеевидным телом огромного зверя, живущего в глубине.

Рассказывают ещё о жёлтом карлике, живущем на островах архипелага Мадлэн. Он является только девушкам на выданье. Говорят, что он уже много веков ищет ту, что согласилась бы стать его женой, но ему отказывают, поэтому он нападает на них, насилует, а иногда и убивает. С ним вместе живёт существо, напоминающее льва.

Жёлтый карлик ростом с пятилетнего ребёнка, кожа у него золотистая и такого же цвета у него зубы и когти. Ступни у него широкие, с перепонками. Нос длинный, а острые уши такие же, что у ирландских гномов-фарфаде.

Женщины, которые видели жёлтого карлика, рассказывают, что из своей бороды он делает обручальное кольцо, обещая той, что выйдет за него замуж все сокровища земли; говорят, что он лично знаком с королём рудников в Анатолии, что он богаче всех арабских шейхов вместе взятых.

Как он очутился на островах Мадлэн, откуда он взялся – никто не знает. Но единственный способ избавиться от него – это спросить, почему у него такая кожа. Тогда он уходит, ворча и фыркая.

Вообще же в описании страшилищ жители Квебека изрядно преуспели. Вот, например, как выглядят водяные: эти маленькие бестии ростом с ребёнка двух лет; их легко узнать по единственному глазу, как у циклопов, в середине лба. У них вздутый живот, похожий на огромный спелый помидор, разумеется, лягушачьи лапы, плоские и с перепонками. Иногда они носят красный колпак грубой вязки. Они с лёгкостью перемещаются во тьме благодаря свету, исходящему из их глаза, как если бы это был карманный фонарик.

Неизвестно почему, но эти ночные жители обожают лошадей. На исходе дня водяные, которых называют и «домовыми», проникают в конюшни, чтобы заплести хвосты лучших лошадей и влезть по хвосту на круп лошади. Потом они заплетают им гриву. Держась за косы лошадей, чтобы не упасть, они отправляются на ночную прогулку. Перед рассветом домовые возвращают лошадей в стойла, в благодарность тщательно чистят скакунов и с первыми лучами солнца домовые исчезают. Но лошади, утомлённые прогулкой, зачастую отказываются работать. Чтобы избавиться от напасти, крестьяне, живущие по берегам реки Святого Лаврентия, делают так. Они ставят чашу с овсом или рисом возле стойла так, чтобы сами домовые или лошади, если начнут им заплетать хвосты, опрокинули её. Тогда, чтобы не оставить и малейшего следа их пребывания в конюшне, домовые станут по зёрнышку собирать овёс или рис в чашу. А это занимает много времени. Если то же происходит ещё два раза, домовые покидают эту конюшню, чтобы найти себе другую. Ещё можно поставить на крыше конюшни флюгер в виде скачущей лошади. Тогда домовые тоже оставляют лошадей в покое.

Рассказывают также о колдунье Маргарите, огромной бабище, которая когда-то жила в Эстри, высоченная, с задницей такой, что просто пивная бочка, с ручищами обожжёнными солнцем и кулаками, которые валят с ног любого. Глаза у неё хитрые и злые, а на языке чудовищные ругательства. Зимой и летом ходит она в холщовой рубахе и в слишком длинной юбке. На голове – широченная соломенная шляпа. Но самое удивительное то, что её повсюду сопровождал огромный чёрный бык, за что она и получила прозвище Марго-бык.

Бык этот не иначе был порождением ада, потому что часто видели его будто охваченным огнём. Если он проходил сосновым лесом – лес тут же вспыхивал. Если кто осмеливался сказать что-то против его хозяйки, тут же рога его загорались, а сам он пускался в дикий пляс, взрывая копытами землю на глубину пяти локтей.

А сирены реки Святого Лаврентия! А злые гномы, селившиеся по берегам великой реки, А Джеки Мистигри! Эти полулюди-полуолени-полузмеи-получёртечто! Мерзейшие существа, которые могут быть покрыты перьями или чешуёй, с восемью ногами, как пауки. А вонючие – спасу нет.

Счастливцы, которым удалось избежать когтей мистигри, жалуются, что с тех самых пор по ночам их мучат кошмары, в которых злобные твари предаются своим бесовским, бесстыдным танцам.

Интересно, что церковь смотрела на эти россказни сквозь пальцы. Возможно, что даже поощряла их, потому что часто мольба или святой крест спасали несчастных, попавших в беду. Правда, среди святых крестов попадались и кресты прОклятые, о чём говорит, например, легенда о прОклятом кресте в Козапсале. Он и по сей день стоит недалеко от деревни Козапсаль, что в Гаспези, большой деревянный крест, возле которого совершались ритуальные жертвоприношения, целью которых было вызвать из потустороннего мира самого Сатану.

Утверждают, что в былые времена кто угодно мог вызвать силы зла, стоило только прийти к  этому кресту ночью с живой чёрной курицей в мешке. Надо было стать у подножия креста, взять курицу за лапы и держать её головой вниз, потом рассечь её надвое одним ударом, чтоб курица не успела закудахтать. Затем надо было выпить её крови и тогда перед глазами безумца вставала мрачная тень, которая зловещим тоном предлагала сделать всё, что ни пожелаешь в обмен на душу.

Известно, что многие жители Матапедии совершали этот ритуал, преследуя самые разные цели. Кто жаждал богатства, кто хотел исцелиться, иные мечтали завоевать любой ценой любовь своего избранника или своей избранницы, кто-то стремился к власти, но чаще всего это были люди отчаявшиеся, хотя были среди них и нечестивцы.

В тёмные ночи вокруг этого креста ведьмы устраивают свои шабаши, духи убиенных витают вокруг, слышны стоны и крики. Знающие люди заклинают проезжих и любопытствующих не ходить к этому кресту, не искушать судьбу, но люди часто легкомыслены и думают, что всё это досужие домыслы.

Легенды чаще всего основываются на реальных фактах. Вот, что рассказывали индейцы и что поняли из этих рассказов переселенцы французы.

Есть на реке Святого Лаврентия остров, между Лё Бик и Сен-Фабьен, где ещё и сегодня можно услышать пение и рокот барабанов сотен индейцев из рода микмаков и малеситов, которых в былые времена истребили ирокезы. Легенда говорит, что однажды, после необыкновенно удачной охоты, эти два племени договорились отпраздновать это событие на острове, который был на пол-пути между ними. Когда началось пиршенство, когда начались пляски, на них напали кровожадные ирокезы. В ужасе миролюбивые семьи микмаков и малеситов бежали вглубь острова, где укрылись в большом гроте. Но преследователи вскоре нашли их и истребили всех до единого. В этом гроте – великое множество костей несчастных жертв. Говорят, что в стенах грота прячутся призраки. Они ждут, когда ещё придут ирокезы, чтобы отомстить им. Любопытствующим лучше держаться подальше от этих мест, особенно, если в их жилах есть хоть капля ирокезской крови. А остов этот французы так и прозвали – остров Побоища.

В других местах Квебека – свои легенды. Вот очень красивая легенда о том, почему главная река в Мориси река Святого Мориса в истоке прямая, а к устью всё более и более извилистая:

Были времена, когда индейцы, как птицы, прятались, чувствуя приближение смерти. Старый охотник атикамек, живший в районе Ла Тюк, решил уединиться и остановился у озера в тени горы, поставил свой вигвам, устелил пол хвойными ветками. Вид озера напомнил ему славную рыбалку, когда он выуживал серебристую форель. Вид горы пробудил в нём воспоминания о том, как гнал он оленя и лося, как ставил силки на зайца. И стало ему грустно, что больше не будет он странствовать по этой благодатной земле в поисках дичи, что никогда больше не удастся проявить своё охотничье мастерство.

И он спрашивал себя: «Почему великий Маниту не может дать мне ещё немного времени, чтобы насладиться в последний раз всей прелестью окружавшей его природы?»

И случилось так, что великан Виндиго услышал его мысли, он явился перед ним и сказал:

«Все говорят, что я страшный и злой, потому что я выше деревьев и сильнее тысячи людей. Но я душу только тех, кто этого заслуживают; им я могу раздробить кости и свернуть шею. Но я знаю, что ты всегда вёл праведную жизнь. И я могу дать тебе отсрочку на несколько дней или недель, чтобы ты кое-что сделал для меня, что не потребует от тебя больших усилий, потому что я знаю, что дни твои сочтены.

Спусти на воду своё каноэ, направь его в сторону солнца и греби к горе. Когда подплывёшь, она расступится и пропустит тебя. Ты будешь плыть с потоком воды всё дальше и дальше, пока не встретишь великую реку. Ты заметишь, что, приближаясь к великой реке, долина расступится вширь. Тебе посчастливится увидеть большие просторы до того, как ты умрёшь. Ведь ты желал именно этого? Торопись же, пока я не передумал. Счастливого пути!»

Старый индеец очень обрадовался неожиданному подарку. Он всё сделал так, как ему велел Виндиго. Он направился в южную сторону и гора перед ним расступилась. Вода текла по долине и несла счастливого охотника, который во все глаза смотрел на развёртывавшиеся перед ним пейзажи.

Шли дни и старый охотник стал чувствовать приближение великой реки. Беспокойство поселилось в его сердце, ведь он знал, что умрёт, как только достигнет он большой воды. Тогда он решил схитрить, чтобы замедлить ход своего каноэ. Он стал грести то в одну сторону, то в другую, желая выиграть время и насладиться всё новыми пейзажами. И тут поток его реки разделился на три рукава. Индеец воззвал к Виндиго, спрашивая у него совета, но великан молчал. Пришлось индейцу выбрать наудачу. Он выбрал правый рукав, течение подхватило его каноэ. Там, где рукав сливался с великой рекой был обширный водоворот. Он закружил лодочку индейца, сначала медленно, но потом всё быстрее, пока она не исчезла из виду, погрузившись на дно.

Вот как возникла река святого Мориса, в начале гордая и прямая, а затем всё более извилистая и нерешительная. Она хранит память о старом индейце атикамеке и о великане Виндиго.

Заканчивая наш рассказ о легендах и сказках Квебека, мы хотели бы указать на тот факт, что устная традиция в Квебеке никогда не прерывалась, она просвечивает в текстах квебекских авторов. Мы упоминали уже отца и сына де Гаспе, Луи Фрешетта, Оноре Бограна, которые часто обращались в своём творчестве к фольклору. Мы называли современных авторов, Клода Дюбуа и Фреда Пелерана. Среди классиков квебкеской литературы мы отметим особо Жака Феррона и его сестру Мадлэн Феррон, Ива Терьо и Мишеля Трамбле, которые в своём творчестве не раз использовали мотивы легенд и сказок. Но обо всех этих авторах мы поговорим отдельно.

Пока, вне нашего внимания оказались народные песни. Мы постараемся восполнить этот пробел в следующем номере Квебекских Тетрадей.

---

[1] молитва

Антологии квебекской литературы - 8 легенда о Корриво

Устное народное творчество в Квебеке- 2

(продолжение)

Кто станет отрицать значимость той роли, которую в истории человечества играет устная традиция: издревле и до сих пор люди слушают сказителей, тех, кто умеет захватывающе рассказывать, будь то «преданья старины глубокой» или анекдот на злободненые темы в устах эстрадных юмористов. То же касается и поэзии, которая напрямую связана с устной традицией. Нет народа, у которого не было бы своих сказаний, своих легенд, песен и сказок. 

В этом номере Квебекских Тетрадей мы продолжим наш разговор о легендах и сказках Квебека. Мы уже выяснили истоки этих легенд на примере «Охоты Галери» (№7), легенды пересказанной Оноре Бограном , журналистом и политическим деятелем, которому будет посвящена отдельная тетрадь. Поговорим на этот раз о легендах исконно квебекских, о тех, что связаны с реальными, задокументированными событиями квебекской истории. Жюль Мишле в своей «Истории французской революции» определяет легенду как «деформированное представление реальных фактов и персонажей». Вообще же само слово «легенда» означает буквально «то, что было прочитано». Но с печатью в Квебеке периода Новой Франции дела обстояли, скажем честно, не блестяще, печатных станков было до крайности мало, поэтому и слово «легенда» претерпело изменение смысла на «то, что было услышано».

Пока не было газет, новости передавались изустно, и каждый привносил в своей рассказ нечто от себя, такую «отсебятинку», которая постепенно, по принципу арабского телефона, превращала реальное событие в нечто совершенно фантастическое. Например, легенда о Корриво – одно из проявлений такого превращения. Филипп Обер де Гаспе, сын, которого называют первым квебекским писателем только потому, что его роман «Влияние книги» был первым печатным изданием в Квебеке (1837), в своём романе выразился так: «Я пытаюсь определить (легенду), как древнюю традицию, сохранённую жителями страны».

Легенду о Корриво можно назвать легендой «завоевания», потому что она говорит о том, что впервые вердикт о смертной казни жителя Квебека был вынесен англичанами (и, соответсвенно, на английском языке, который стал официальным языком, а французский довольствовался ролью языка перевода). Произошло это в 1763 году, т.е. сразу после установления британского стиля управления, подобного тому, что был принят в Англии той эпохи.

Вот, как рассказывает легенду о Корриво другой квебекский писатель Филипп Обер де Гаспе, отец, в своей книге «Прежние канадцы» (как вариант "Былые Канадцы", так будет лучше). Чтобы ввести читателей в курс дела, скажу, что в эпизоде романа де Гаспе, который мы предлагаем вниманию читателей, дело происходит весной 1857 года. Жюль д'Абервиль, сын владельца Сен-Жан-Порт-Жоли, и его друг-шотландец Арчибальд Камерон оф Лочейль, закончили курс обучения в колледже иезуитов в Квебеке. Жозе, старый слуга семьи д’Абервилей, приехал за ними. По дороге домой, пересекая реку в районе Леви, молодые люди с удовольствием слушают рассказы слуги, который был чудесным рассказчиком.

Рассказывает он довольно витиевато, поэтому я позволю себе прежде изложить факты, как их преподносит сам де Гаспе, отец :

«Три года после завоевания страны, т.е. в 1763 году, ужасное убийство произошло в приходе Сен-Валье, в дистрикте Квебека. И пусть с тех пор прошло сто лет, память об этом трагическом событии сохранилась и обросла сотнями фантастических подробностей, что и стало легендой.

В ноябре 1749 года одна женщина по фамилии Корриво вышла замуж за крестьянина из Сен-Валье.

После одиннадцати лет их совместной жизни, её муж умер 27 апреля 1760 года. По приходу зашептали, что Корриво избавилась от своего мужа, влив ему, пока он спал, раскалённый свинец в ухо.

Как получилось, что правосудие тогда же не установило справедливость или ложность этих слухов, нам то не ведомо, но только три месяца спустя, похоронив первого мужа, та самая Корриво вышла замуж повторно, тоже за крестьянина той же деревни, Луи Додье, 20 июля 1760 года.

Они прожили вместе три года. Легенда говорит, что в конце января 1763 года, Корриво, когда муж заснул крепким сном, размозжила ему череп тяпкой. Чтобы замести следы, она вместе с её отцом притащила труп мужа в хлев и положила его под копыта лошади, чтобы подумали, что раны были нанесены подковами лошади. Корриво была обвинена в убийстве, вместе с её отцом.

Страна была всё ещё на военном положении и решение по этому обвинению было принято военно-полевым судом.

Эта девица Корриво могла так вертеть своим отцом, что старик признал себя виновным в убийстве, за что и был приговорён к повешенью, о чём гласит приводимая ниже выдержка из документа военного суда, который впоследствии стал собственностью семьи Неарн, что из Ла Мальбе (...)

Квебек, 15 апреля 1763

Постановление суда

Военно-полевой суд под председательством лейтенанта-полковника Моррис, заслушав дело Жозефа Корриво и Марии-Жозеф Корриво, канадцев, обвиняемых в убийстве Луи Додье, и дело Изабель Сильвэн, служанки Жозефа Корриво, канадки, обвиняемой в лжесвидетельстве по тому же делу, постановил следующее: Жозеф Корриво, будучи признан виновным в преступлении, означенном выше, приговаривается к смертной казни через повешенье.

Военно-полевой суд придерживается мнения, что Мария-Жозеф Корриво, его дочь и вдова усопшего Додье, виновна в том, что знала о готовящемся убийстве и не остановила его. Она приговаривается к шестидесяти ударам девятихвостой плёткой по голой спине в трёх публичных местах, а именно: на лобном месте, на рыночной площади Квебека и в приходе Сен-Валье, по двадцати ударов в каждом из указанных мест, а также к прижиганию калёным железом левой руки буквой М (meurtre – убийство, обвинение).

Суд приговорил также Изабель Сильвэн к шестидесяти ударам девятихвостой плетью по голой спине в то же время и в тех же местах, что и выше означенная Мария-Жозеф Корриво и к прижиганию калёным железом левой руки буквой P ( parjure – лжесвидетельство, обвинение).

К счастью, эти приговоры не были приведены в исполнение и вот каким оказалось настоящее положение дел:

Несчастный  Корриво, который решил умереть ради спасения своей дочери, исповедался отцу Глапьону, который тогда был настоятелем ордена иезуитов в Квебеке, чтобы подготовиться к смерти.

Как следствие исповеди, приговорённый сообщился с правосудием. Он заявил, что не может позволить себе принять сознательно смерть в подобных обстоятельствах, потому что он не виновен в предъявленном ему обвинении. Он предоставил суду доказательства своей невиновности, а также невиновности его служанки Изабель Сильвэн в лжесвидетельстве(...)

Приговор был изменён и согласно новому приговору Мария-Жозеф Корриво была повешена недалеко от поля Абраама, в месте прозываемом холмы Невё, обычное тогда место казни.

Её труп был заключон в железную клетку, а клетка была подвешена на столбе, на перепутье дорог в Пуант-Леви, где теперь располагается памятник воздержанию, примерно в двенадцати арпанах к западу от церкви и в одном арпане от дороги. (Арпа́н (фр. arpent) — старинная французская единица измерения длины, равнявшаяся 180 парижским футам, то есть примерно 58,52 м.)

Вот, как деловито говорит об этом судебном процессе Обер де Гаспе, отец в своей книге воспоминаний «Прежние канадцы». А вот как рассказывает о том же персонаж его романа, слуга Жозе.

«... – Это вам не побасенки нашего кюре, - живо возразил Жозе, - а самая сущая правда, как если б он вещал нам с амвона: потому как мой покойный папаша не врал никогдашеньки!

- Да мы верим вам, мой дорогой Жозе, - сказал Лочейль, - продолжайте же вашу увлекательную историю.

- Так что ж, - сказал Жозе, - если мой покойный папаша, смельчак, каких мало, если уж его пробрал такой страх, что вода стала литься у него из носа, как через соломинку, то уж вот.  И стоит он, глаза больше головы, боится шелохнуться. И казалось ему, что позади слышит он тот самый «тик-так», что уже слышал прежде и не один раз, пока был в пути, а только то, что видел он перед собой, так ему не до тик-така было. И вдруг, как всегда, когда не ожидаешь, почуял он, что две сухие руки, точно когти медведя, схватили его за плечи. Он обернулся весь ошалелый и оказался лицом к лицу с самой Корриво, которая вся вытянулась к нему, через прутья железной клетки, тужась взлесть ему на спину. Клетка была тяжеленная, и, раскачавшись, грохнулась на землю с глухим стуком, а ведьма не выпустила плечи моего бедного усопшего папаши, тянула его к себе, а он сгибался под своей ношей. Кабы не держался он обеими руками за колья изгороди, так точно раздавила бы его эта тяжесть. Такая ужасть на него нашла, что он слышал, как вода капала из его носа, ну, точно дробины на уток.

«Мой дорогой Франсуа, - сказала та Корриво, - сделай одолжение, поведи меня танцевать на Орлеанский остров, где ждут меня мои друзья.»

«Ах, ты, сучья дьяволица! – закричал мой бедный папаша (это было единственное проклятье, которым он пользовался, да и то, исключительно в такие вот тягостные моменты, святой человек был!)

- Чёрт! – воскликнул Жюль, - мне кажется, что момент был как раз такой! Я бы на его месте чертыхался бы, как безбожник.

- А я, - подхватил Арчи, - ругался бы, как англичанин!

(...)

«Сучья ты дьяволица, - ответил ей мой покойный папаша, - так ты меня благодаришь за все мои «депрофунди»[1] и другие добрые молитвы, что ты меня тащишь на шабаш! Я и то думал, что тебе три или четыре тысячи лет торчать в чистилище за все твои проделки. Ты укокошила двоих мужей – такая мелочь! Я и то жалел тебя, как жалеют всякую тварь. Думал, вот бы тебе помочь, а ты так-то благодаришь меня за все мои помыслы! Тянешь меня в ад, как еретика!»

«Мой дорогой Франсуа, - сказала Корриво, - поведи меня танцевать с моими добрыми друзьями».

И она стукнула своей пустой головой о голову моего покойного папаши так, что у того в черепе зазвенело, как в сухой тыкве жменя камешков.

«Даже не сумлевайся, - отвечал ей мой покойный папаша, - сучья ты Иудина дочь Искариотина, што я буду тебе козлом, на котором ты поскачешь на свой шабаш плясать с твоими добрыми друзьями!»

«Мой дорогой Франсуа, - приговаривала ведьма, - мне никак не перебраться через реку Святого Лаврентия, потому как это святая река, без помощи христианина.»

«Перебирайся, как знаешь, чёртова висельница, - так сказал ей мой папаша, - Каждому своё беспокойство. А ты, если потащишь свою клетку, вывернешь все камни-булыжники из королевской дороги, а это будут скандалы и опять твои проказы, потому как платить придётся нам, как если бы мы не содержали дорогу в надлежащем виде!»

Тут, наконец, тамбур-мажор перестал отбивать ритм, ударяя в огромный котёл,  все ведьмы остановились и трижды крикнули, трижды взвыли, как делают дикари, выходя на тропу войны, они поют свою песнь войны и исполняют танец войны. Весь остров сотрясся от этих воплей. Волки, медведи, все кровожадные звери и ведьмы северных гор соединились в этом вое и эхо не успокоилось, пока не достигло лесов на берегах Сагне.

Мой бедный покойный папаша подумал уже, что это Конец Света и Страшный Суд.

Великан с венчиком из макушки ёлки вдарил три раза и великое молчание воцарилось после всего этого бедлама. Он воздел руку в сторону моего папаши и возопил громоподобным голосом: «Ну-ка, пошевеливайся, ленивая псина! Ну-ка, шевелись, христьянский пёс! Перевози наши подружку! Нам осталось всего-то четырнадцать тысяч кругов по острову до петушиного крика. Не хочешь ли ты, чтоб она осталась вне круга? Тебе что ль не по вкусу наши развлеченья?»

«Убирайся ты ко всем чертям, ты и твоя свора, откуда пришли!» - крикнул ему в ответ мой покойный папаша, совсем уже выйдя из терпения.

«Ну же, мой дорогой Франсуа, немного сочувствия, - говорит ему Корриво, - ты против них ничто! Но время торопит, сынок, давай же, неси меня!»

«Нет! Нет, чёртова дьяволица! – кричит ей он, - сиди лучше на цепи, в железном ошейнике, который надел на тебя палач два года назад. Нет тебе лучшего украшения, дьявльское ты порождение!»

Пока они препирались, ведьмы на острове опять завели свою дремучую песню:

Пляши на меже,

Будь на стороже!

«Мой дорогой Франсуа, - увещевает его ведьма, - если ты откажешься перенести меня туда, пока жив, то я удушу тебя, оседлаю твою душу и всё равно окажусь там, на нашем шабаше!»

Говоря это, она схватила его за горло и удушила.

- Как! – воскликнули хором Жюль и Арчи, - она задушила вашего отца?

- Когда я говорю удушила, так значит для моего дорогого папаши оно может было бы и лучше, а только, - продолжал Жозе, - он сознанье вконец потерял.

Когда же он пришёл в сознание, то услышал птичку, которая будто спрашивала «Чьо-ты?»

«Вот оно что, - сказал себе мой покойный папаша, - значит, я не в аду, ежели слышу птичек Божьих!»

Он рискнул приоткрыть один глаз. Потом другой. Видит, уж день высоко, солнце плещется на его лице. Птичка на соседней веточке всё вопрошает «Чьо-ты?»

«Дитя ты моё родное! - говорит ей папаша, - Как мне ответить на твой вопрос, когда я сам не знаю, чего это я! Вчерась ещё, я думал о себе, что я честный и добрый христьянин, а после треволнений этой ночи я уж и не скажу точно ли это я, Франсуа Дюбе, во плоти и в душе, вот он я!»

И тут он принялся петь:

Пляши на меже,

Будь на стороже!

Он был ещё наполовину околдован. И ещё так, что только-только обнаружил, что лежит в канаве. И хорошо ещё, что в канаве воды было меньше, чем грязи, а то бы умер мой папаша не добрым христьянином,  как святой, окружённый своими родными и близкими,  получив помазанье и всё, что причитается от святой церкви,  а умер бы он, прости господи, как животина лесная, как лось в чащобе, без того уважения, которое я и к вам питаю, молодые господа. Когда ж он выкарабкался из канавы, как из могилы, то первое, что он заприметил, была его фляжка; он потянулся к ней, как к спасению, а только, вот проклятье, была она пуста. Проклятая ведьма всё вылакала! (...)

Легенда о Корриво достаточно самобытна, чтобы дать простор для всякого рода интерпретаций.  Знаменитый роман Анн Эбер «Камураска», по которому был снят фильм (1973), вполне можно считать одним из вариантов легенды. Другая квебекская писательница, Моник Паризо, открыто встала на защиту Корриво в своём романе «Невеста ветра» (2003). Вот отрывок из этого романа:

«Люди забыли её имя, Мария-Жозеф.  Они стали называть её непочтительно «Корриво».

Они стали выдумывать легенды и истории, страшные сказки, которыми пугали маленьких девочек. Её имя встало в один ряд со страшными нелюдями, вроде Старика-семичасовика[2]. Число её мужей увеличилось до семи, она представляется теперь ужасной ведьмой, колдуньей, пропащей душой, отравительницей. Первого мужа она сперва оглушила, а потом положила под копыта лошади, которую стала бить, чтобы лошадь размозжила ему голову.  Она влила расплавленный свинец в ухо второго мужа. Третьему она пронзила сердце тонкой иглой. Четвёртого отравила, а, чтобы умертвить пятого, такой же иглой проколола ему мозг.  Двух последних она удушила.

Говорят, что трава под её виселицей перестала расти. Говорят, что Мария-Жозеф, ведьма, плясала на шабаше, на Орлеанском острове, что она исчезала из своей железной клетки в безлунные ночи, чтобы нападать на запоздалых путников. Земля, по которой она прошла, считалась проклятой и надо было служить молебны, чтобы снять проклятие с этой земли. Похоже, что она умыкала души всех, кто умер без соборования.»

---

[1] Лат. (искажённое de profundis)  начальная фраза библейского псалма (130)

[2] Bonhomme sept heures, страшный бродяга, который воровал детей, если те не возвращались домой до семи часов вечера.

Антологии квебекской литературы - 7 (Легенды Квебека - 1)

Устное народное творчество в Квебеке

В предыдущих номерах Квебекских Тетрадей мы говорили о первопроходцах, о записках путешественников, об эпистолах, реляциях отцов иезуитов и других священнослужителей, которые занимались в основном евангелизацией местного населения. Нам кажется, что мы довольно времени посвятили и достаточно полно осветили этот начальный период в формировании квебекской литературы – период Новой Франции, когда само понятие «канадец» обозначало «выходец из Франции или потомок бывших французов». Этот период от 1534 года (Жак Картье) и до 1759 (битва на поле Абраама, что близ города Квебека), т.е. до победы англичан, если рассматривать исключительно письменное его наследие, может показаться каким-то однобоким. Да, путешественники и священники описывали каждый по-своему страну и всё, что в ней происходило, описывали быт и нравы индейцев и первых поселенцев, но тексты эти ничего не говорят о творчестве самих поселенцев, т.е. тех, кто по логике должен был создавать настоящую, особую,  квебекскую литературу.  Если бы не было того, что принято называть «устным народным творчеством», то весь этот период следовало бы отдать великой французской литературе, которая отнеслась бы к нему, как к некоему курьёзу экзотической литературы,не более.

Но, если  предположить, что народ сочинял свои сказки и легенды, то этот период однозначно следует считать начальным периодом самобытной квебекской литературы.

Конечно, можно предположить также, что эти сказки и легенды были привезены в Новую Францию из «старой».  Действительно, иные сказания напоминают старофранцузские, но всё же реалии в них уже совершенно другие, что и делает их специфически квебекскими.

Легенды и сказки квебекского народа того периода сохранились благодаря позднейшим записям таких мастеров слова, как Луи Фрешетт или Оноре Богран, о которых мы обязательно расскажем в своё время. А пока поговорим о квебекских легендах и сказках, которым посвятим ближайшие три выпуска Квебекских Тетрадей. 

Самая известная и самая часто упоминаемая, когда речь заходит о франко-канадском, т.е. квебекском "от корней", самом что ни на есть настоящем фольклоре, в том смысле, что ничего более квебекского просто не найти, так вот эта легенда – La Chasse-galerie. Право не знаю, как перевести название ну, да ладно, потом. Напомню вкратце содержание, а желающим прочитать или даже послушать целиком этот захватывающий рассказ, пожалуйста – сносочка([1]).

Итак, трудяги-лесорубы зимой валят лес, который будут сплавлять по весенней воде. Работа трудная, холодно, голодно. А далеко, в местечке Лавальтри, ждут их жёны и подружки. Скоро Рождество и вот в Сочельник эти работяги заключают сделку с дьяволом, чтобы на одну только ночь оказаться среди своих на празднике, поплясать и повеселиться от души. И главное в легенде – полёт на лодке-пироге. Дьявол переносит их по воздуху. Боже мой, какое страстное описание этого полёта туда и обратно! И что из всего этого вышло...

Удивительно как раз то, что название легенды не имеет ничего общего с её содержанием. Поэтому я и не знал, как перевести на русский это странное сочетание двух французских слов "chasse", что означает "охота", или на крайний случай "изгнание", или церковное "рака" (но тогда châsse принимает надстрочный знак и фактически это уже совсем другое слово) и "galerie" – "галерея", собственно говоря, с теми же значениями, что и в русском.

Помогла мне разобраться в этой головоломке статья Жана-Себастьяна Паризо из департамента антропологии Монреальского Университета, опубликованная в университетском журанале Dire (Речение) # 10, 2003, стр. 26-27. А то ещё народ подумает, что это я такой крутой и разбирающийся. Я её перескажу для памяти, а потом попытаюсь воспроизвести, хотя бы отчасти, саму легенду, как принято в антологиях.

Для того, чтобы понять название этой легенды, надо обратиться к европейской средневековой мифологии, в которой довольно много этих "охот", и все они то дьявольские, то каиновы, то царя Ирода, то вдруг святого Юбера, который позднее станет покровителем бельгийских охотников. Описание охоты в целом совпадает почти у всех европейских народов : сонмище дьяволов и пропащих душ на чёрных лошадях, с собаками гонят небесную дичь с грохотом и воем.

У германских народов и особенно у скандинавов разработана целая космогония этой охоты. Возглавляет её верховное божество Вотан-Òдин, а в его свите – души умерших воинов, героев и великанов. По верованиям древних германцев, охоту Òдина можно было наблюдать в зимние грозы, когда ярость божества особенно ужасна, сам он на огромном чёрном коне, одет тоже во всё чёрное, свита у него грозная, все на скакунах, с собаками, и гонят они небесную дичь через всё небо, оставляя по себе огненный след. Можно представить, как возбуждены, и воодушевлены, но и напуганы были этой охотой древние люди. Вот каким бывает гнев верховного божества! В германской иконографии Òдин воплощает воинственность и воинскую ярость, которая сродни безумию, а свита его рисуется в звериных шкурах, медвежьих, оленьих да волчьих, чтобы получить от них звериную силу и звериную безудержность.

В германской мифологии эти "охоты" происходят из Рагнарока (разрушения Космоса). Когда же наступит конец света, Фенрир – могущественный демон – захочет уничтожить всё живое и вступит в схватку с Вотан-Òдином, который поведёт в бой всех богов, всех воинов, живых и павших, и бой этот будет такой непомерной ярости, что кто бы не победил – всё будет по другому. А как – поди узнай. Не просто же так один мой гениальный приятель жаждал "увидеть мор, и глад, и Страшный Суд".

Надо заметить, что все эти фантастические погони и схватки германского фольклора происходят почти исключительно зимой, от Рождества до Епифаний, т.е. от зимнего солнцестояния до весеннего равноденствия. Что может быть ужасней зимних гроз? Только реальная война в её апогее, когда бьются уже не зная почему. Так происходил передел мира.

Обращение Кловиса в христианство в 496 году положило начало христианизации Европы, насаждению новой космогонии взамен языческой: единый и всемогущий Бог обещал спасение души,  а те, кто верили в Òдина и прочих богов и духов, олицетворяющих природные силы, были обречены на адские муки и сами воспринимались порождениями Преисподни.

Одним из самых частых и наиболее порицаемых церковью грехов была охота в какой-нибудь святой день, например, на Пасху. Так в легенде об охоте Арту (Нормандия), этот знатный сеньор, будучи на святой мессе, услышал охотничий рог, услышал, как свора погнала кабанов, и не смог устоять перед соблазном, тотчас покинул церковь, но не успел он выйти за порог церкви, как неведомая сила подхватила его, подняла в воздух... там он и по сей день, в ожидании Страшного Суда, продолжает гнать кабанов. И в шуме грозы, особенно перед Пасхой, нормандцам слышался дикий посвист загонщиков, собачий лай, вой охотничьего рога... "Это Арту охотится", - говорили они.

Не только сама охота в день церковных праздников, но и её одержимость кровью, когда охотник убивает больше, чем нужно, убивает из-за азарта, из-за ослепления погоней. И столь часто охота превращалась в кровавую бойню, что церковь поторопилась найти святого, который искупил бы этот грех. Святой Юбер, епископ из Маастриша, основатель Льежа, ставший впоследствии покровителем бельгийских охотников, сам проливал невинную кровь, когда в его жилах вскипала чёрная кровь. То было время, когда врачевали кровопусканием и чёрную кровь, тёмную венозную кровь, считали виновницей многих безумств, в том числе и охотничьего. Выпуская чёрную кровь, облегчали страдания безумцев, восстанавливая баланс светлой и тёмной крови. Интересен вариант легенды, когда перед одержимым погоней священником является белый олень со светящимися рогами. Лучезарным рогом олень пускает кровь епископу и на того нисходит прозрение. Он отрекается от нечистого увлечения охотой и начинает вести жизнь исполненную покаянием и оказывается среди праведников, ожидающих Страшного Суда без трепета душевного, но в благости.

Всё это говорит об общности главного элемента языческих и церковных сказаний об охоте – одержимость охотника, его ярость и свирепость. Другие общие черты этих сказаний – огненный след, бешеная скачка чёрных всадников на чёрных же скакунах, крики, возгласы, вой, подбные завыванию ветра и грохоту бури.

Нетрудно заметить, что большинство этих охот связывается с именем собственным:  Арту, Валори, Бове и т.д., с именами реально существовавших людей. Нередко охота приписывается библейскому персонажу (охота Давида или охота Каина), или какому-нибудь святому (охота святого Евстахия...). Закономерно возникает вопрос об абсурдности охоты - "галереи". Не логично ли предположить, что "галерея" – это только случайное совпадение по звучанию какого-то имени собственного. Расскажу один анекдот, произошедший со мной. У меня был очень начитанный приятель Карлуша Бронский. В подростковом возрасте у некоторых возникает нездоровый интерес к "взрослым" книгам. В незабвенные семидесятые прошлого, двадцатого века в России считались "взрослыми" книги Аксёнова, Довлатова, Катаева, особенно "Алмазный мой венец", с которой теперь приятно ассоциируется поиск новых, хорошо всем известных, но имевших тогда почти мистическое звучание для меня-подростка имён Олеши, или Мандельштама, или Булгакова. С одним из романов Булгакова и случился казус. Мой друг Карлуша посоветовал мне прочитать книгу, название которой я недослышал, а переспросить у меня не хватило духу. Подростки очень болезненно переживают собственное невежество. Особенно в глазах сверстников. Ничтоже сумняшеся, я пришёл в центральную библиотеку и попросил в читальном зале роман "Мастер и маргарин". Встречались мне и более диковинные названия. «Раковый корпус», например. Библиотекарша долго смеялась и наверняка рассказывала коллегам о моём конфузе. Но теперь мне это всё равно. Речь ведь идёт совсем о другом. О квебекской легенде с непонятным названием.

Многие из первых поселенцев Новой Франции были родом из Пуату, Сэнтонжа или Венде, т.е. из мест, где некогда жил один знатный охотник по имени Гальри или Галери. Имя этого одержимого чёрной кровью феодала осталось во французском фольклоре. А атрибуты легенды об охоте Галери те же самые – чёрные всадники, великаны, погоня, огонь, смерть. Ничего удивительного в том, что легенда прижилась на новом материке. Вот только социо-экономические предпосылки изменились. Охотились в Квебеке чаще всего в одиночку, без собак, без лошадей, без того европейского шика и блеска, где охота была привилегией знатных господ и своего рода искусством для искусства. Леса в Квебеке – не леса, а чащобы непроходимые (и даже до сих пор), тогда же ни дорог, ни широких тропинок вовсе не было. Пользовались индейскими пирогами, лёгкими и быстрыми, путешествуя по рекам вглубь страны. Реки и были единственными дорогами. Поэтому пирога постепенно вытеснила из легенды гигантского чёрного коня, хотя всё так же взмывала ввысь и неслась с грохотом и воем, вот только...  самое время рассказать, наконец, саму легенду об охоте Гальри.

Обязательно надо сделать примечание, что легенду мне прийдётся пересказывать и очень свободно, потому что перевести её буквально, сохранив всю прелесть изложения Оноре Бограна, практически невозможно. Сам Богран признавался, что слышал легенду от людей, которые изъяснялись языком далеко не академическим, а проще сказать суровым и грубым, таким же, как их работы в лесу. Разумеется, я не стану давать полный текст легенды. А тем, кто заинтересуется всерьёз... ладно, договоримся.

Вельзевул, повелитель ада, мы обещаем тебе наши души...

Перед Рождеством 1858 года на стоянке лесорубов Джо Лё Кук (Ванька Повар) приготовил всегдашнее своё рагу и теперь варил патоку в огромном чане. Как всегда он рассказывал всякую всячину и рассказал об одном случае, причём божился, что сам тому был свидетелем, да что свидетелем – участником! И было это день в день тридцать пять лет тому назад...

-          Уродище! – сказал он мне в ответ – не о том ты говоришь. Мы перенесёмся по воздуху в индейской пироге, раз, править будем вёслами, два, а завтра к шести утра уже вернёмся обратно на стоянку – и это три.

Я соображал.

Этот прохвост предлагал мне рискнуть моим вечным спасением, заложив душу дьяволу, ради удовольствия поцеловать мою милую на празднике в нашей деревне. Это было круто! И впрямь тогда был я немножко пьяница и дебошир, и церковь не часто жаловал, но чтобы вот так запросто запродать душу дьяволу – это даже для меня было слишком.

-          Вот и видать, что ты из робкого десятка! – продолжал Батист – хоть и знаешь, что беды не будет. Всех-то дел – смотаться в Лавальтри и вернуться. За шесть часов управимся. Ты же знаешь, как можно домчаться, когда умеешь орудовать веслом, пятьдесят вёрст за час отмахать легко. Надо только не поминать имя Божье, да не цепляться за кресты на колокольнях. Знай следи за тем, что говоришь, не болтай лишнего, не пей на посошок и будешь цел-невредим. Я уже пять раз таким вот макаром и – ничего, жив, как видишь. Не дрейфь, подумай лучше, что через пару всего часов уже будешь в Лавальтри, подумай о своей Лиз Гимбет и как ты будешь её обнимать-миловать. Нас уже семеро, но только должно быть двое, четверо, шестеро либо ввосьмером надо. Давай, будешь восьмым.

-          Так-то оно так, а только надо присягнуть дьяволу, а ему только того и надо, чтобы посмеяться над тобой.

-          Пустое говоришь, Джо. Клятва в том только, чтоб не болтать лишнего да лишнего не пить, а знай только загребай веслом. Да ты не мальчишка, сам понимаешь. Какого чёрта! Пошли, нас уж заждались, всё наготове.

Он вытянул меня из барака и впотьмах я увидел шестерых с вёслами, большую пирогу сплавщиков на снегу посреди поляны. Не успел я призадуматься, как оказался в пироге, а Батист, который семь лет как не был в церкви, сел у руля и завопил козлиным голосом:

-          Повторяй за мной!

И мы все нестройно подхватили:

-          Вельзевул, повелитель ада, мы обещаем тебе наши души, если до шести утра помянем имя божие, твоего и нашего господина, если  хоть раз дотронемся до креста. А ты за это перенеси нас, куда мы велим, и к утру верни нас обратно на стоянку.

АКАБРИ!  АКАБРА!!

НЕСИ НАС ЧЕРЕЗ ГОРЫ И ЛЕСА!

Только мы произнесли последние слова, как лодка сама собой поднялась в воздух на высоту трёх-четырёхсот сажен. Мне показалось, что стал я легче пёрышка, и по знаку Батиста мы все принялись грести, как одержимые. Да так оно и было! Один, другой удар весла и пирога полетела стрелой, чёрт бы нас побрал, так он нас понёс. Аж дыханье перехватило и шерсть дыбом встала на наших ушанках.

Мы неслись быстрее ветра. Уже четверть часа летели мы над чёрным сосновым лесом. Ночь была чудная, полная луна сияла, озаряя небеса словно полуденное солнце. Холод был страшный, наши усы и бороды превратились в сосульки, но сами мы были потные, хоть выжимай. Оно и понятно, потому что сам Сатана правил нашей посудиной. (...)

-          Эге-гей! Вы там, - крикнул нам Батист-одержимый, - Мы сейчас приземлимся на поле моего кума, Жана Габриэля, а там пойдём пешком, чтобы застать врасплох наших друзей-подруг, пока они пляшут где-то по соседству. (...)

Сказано – сделано.(...) И мы все ввосьмером двинулись через поле к деревне. Казалось бы – пустяки, да только снег доходил до пояса. Батист-фанфарон толкнулся в дверь к куму, да там вечеряла только девка-чернавка. Она и сказала, что старшие киряют у старика Робийяра, а молодёжь вся у Батисета Оже, что в Нищей Слободке, за СкрепяСердцем, по ту сторону реки пляшут ригодон.

-          Айда к Батисету, там наверняка мы встретим наших милок.

-          Айда к Батисету!

И мы вернулись к пироге, вспоминая друг другу, чтоб не говорили лишнего и лишнего не принимали на грудь, потому как предстоял возвратный путь и успеть к стоянке до шести утра следовало, чтобы не сгорели на нас наши ушанки и не утащил нас сам дьявол-сатана в свою преисподню.

АКАБРИ!  АКАБРА!

НЕСИ НАС ЧЕРЕЗ ГОРЫ И ЛЕСА!

И понеслись мы в Нищую Слободку, правя, как бесноватые, да и не как иначе. В два взмаха весла мы пересекли реку и остановились близ дома Батисета Оже, который горел всеми окнами. Мы слышали приглушённые звуки скрипки, и смех, и крики, и видели за заиндевелыми стёклами движущиеся фигуры.

Смотрите же, - повторил нам Батист, - без глупостей, друзья, следите, что говорите. Будем плясать, как бешеные, то только чур, ни кружечки, ни стопарика лишнего, слышите меня?! И по первому же знаку следуйте за мной, потому что уйти надо будет незаметно.

И мы стали ломиться в дверь.

Отворил нам сам Батисет-молодчага и встретили нас с распростёртыми объятьями, потому что мы приглашённых почти всех знали. Тут начались расспросы:

-          Откуда вы?

-          А я думал вы на зимовке, лес валите.

-          Чего же припозднились?

-          Накапать вам слёзных!

Тут опять выручил Батист:

-          Дайте сперва хоть шапку снять, а там пустите нас поплясать, мы затем же ведь и пришли! А завтра утром, так и быть, ответим на все ваши вопросы и расскажем, о чём пожелаете!

Что до меня, то я уже заприметил Лиз Гимбет, которую теснил красавчик Буажоли из Ланорэ. Я направился к ней, чтоб следующий танец, значит, мой был. Ну не совсем мой, потому что это был рил на четверых. Она согласилась, и с такой улыбкой, которая заставила меня забыть о спасении моей души. Я всё готов был отдать, лишь бы ворковать с моей голубкой, беря её под своё крыло.

Два часа без перерыва один танец догонял другой и тут, скажу вам без ложной скромности, не было мне равных на сто миль вокруг, будь то простая жига или верёвочка. Все мои товарищи тоже веселились вовсю и только одно я могу сказать, деревенским парням мы уже в печёнках сидели.

Несколько раз я приметил, что Батист подходит к стойке, у которой киряли мужики, но моя милая так кружила меня, что мне было не до Батиста. Но время шло и пора было возвращаться, когда стало ясно, что Батист принял на грудь несколько больше, чем нужно. Пришлось мне вывести его на воздух, а потом и остальные стали выходить по одному, ни с кем не прощаясь, как зверьё какое. Я даже не обнял на прощанье свою Лизаньку, хотя и пригласил её танцевать кадриль, как вернусь. Ну, делать нечего, а только я думаю, она потому и согласилась выйти замуж за Буажоли, не подумав даже пригласить меня на помолвку, злодейка. А вот Батист нам свинью подсунул, это уж точно. И погода испортилась, тучи заволокли луну, тьма сделалась непроглядная. Я сел позади, чтобы поглядывать за Батистом. И пока мы ещё не поднялись в воздух, шепнул ему :

-          Гляди же, старина, правь на Монреальскую гору прямиком, а дальше уж видно будет.

-          Я своё дело знаю, - окрысился Батист, - а ты знай своё!

И сразу же:

АКАБРИ!  АКАБРА!

НЕСИ НАС ЧЕРЕЗ ГОРЫ И ЛЕСА!

И тут стало ясно, что у нашего рулевого рука уже не так верна. А носило нас зигзагом, и нет чтобы направиться на запад в сторону Монреаля, повернули мы к колокольням СкрепяСердца и помчались, что есть духу, вдоль реки Ришельё. Через несколько мгновений мы были уже над горой Ясноглазой и чудом только не расшиблись о здоровенный Крест Воздержания, который велел водрузить там сам епископ Квебекский.

-          Правей, Батист! Правей, иначе мы все угодим к Дьяволу, если ты, старик, так будешь править!

И Батиста проняло, рывком повернул он на гору Монреальскую, которая ещё маячила вдали. Признаюсь, у меня все кишки в узлы связало, и видел я нас всех в Геене Огненной, как если бы мы были рождественскими поросятами в коптильне. И то сказать, когда мы пролетали над Монреалем, Батист спикировал прямо в сугроб. Хорошо ещё, что снег был свежий и рыхлый, потому никто не пострадал и пирога уцелела. Только мы выкарабкались из снега, как Батист начал голосить благим матом, что ему позарез в город надо, промочить горло, а без того не полетит он в Гатино! Я пытался было вразумить его, да только кто ж сможет уломать пьянчужку. Мокрый от страха, вконец потеряв терпение, я подговорил остальных, тоже дрожащих от одной только мысли, что Дьявол уже облизывается на наши души, и мы все скопом навалились на Батиста, связали его по рукам и ногам точно свиную колбасу, положили на дно лодки да ещё затктнули ему пасть тряпкой, чтоб не мог он сказать неположенных слов и утащить нас всех за собой в Преисподню.

Снова поднялись мы в воздух:

АКАБРИ!  АКАБРА! АКАБРАМ!

Неси нас лодка ко всем чертям!

И мчались мы, как бешеные, потому что времени у нас было уже меньше часа. На этот раз правил я, и уж поверьте, глаз не смыкал и рука у меня не дрожала. Мы понеслись над рекой Утауэ до Пуанта, что в Гатино, а оттуда прямиком на север к нашей стоянке. И всё бы ничего, если бы не этот чёртов Батист, который извернулся, изчервился, выкрутился из верёвок и  вскочил во весь рост в нашей пироге. Он вытащил тряпку изо рта и изрыгнул такое проклятие, что у меня всё задрожало до корней волос. Никакой возможности не было подмять его в лодке на такой высоте, тем более что он схватил своё весло и начал вертеть им над нашими головами, точно ирландец свою шилелагу([2]).

Дрянь дело, но к счастью мы уже были почти на месте. Я же был так возбуждён, что последний манёвр мне не удался и мы со всей дури врезались в высоченную сосну и высыпались из лодки, словно горох из стручка, ударясь о ветки, ну точь в точь куропатки, которых подстреливают в ельнике. Уж и не знаю, когда я потерял сознание, а только последнее, что я помню, было ощущение, будто я проваливаюсь в колодец и лечу, лечу, а колодец без дна.

К восьми утра я очнулся на своей лежанке в нашем бараке. Притащили лесорубы меня и моих товарищей, спасли, можно сказать. И хорошо, что никто себе башки не свернул, хотя все кости потом ныли, точно я неделю спал на булыжниках. И я не говорю уже о синяках и ссадинах на руках и на роже. Главное, что Дьяволу мы не достались, а остальное – зажило, как на собаках. И не мне вам говорить, что мы не отнекивались, когда лесорубы про нас говорили, что были мы пьяные в стельку. Уж лучше так, чем признаться, что мы чуть только не продали душу Дьяволу. Хвалиться тут нечем. Прошло много лет, прежде чем я решился рассказать начистоту, точно исповедался, как всё было.

И вот что я вам скажу, друзья мои:  совсем не весело мчаться в пироге в разгар зимы затем, чтобы обнять свою милую, особенно, когда править берётся несчастный пьянчужка. Если верите мне, то дождитесь весны и летом обнимете своих милых, чтоб не рисковать своей душой, доверяясь Дьяволу.

И Джо Ле Кук ( а по-нашему всё же Ванька-повар) обмакнул поварёшку в золотистую патоку и заявил, что готова елейная сладость всем на удивление, нам на радость!

Вот такая легенда. Замечательно, что и в наш электронный век устная народная традиция всё ещё жива. Например, современный квебекский поэт и певец Клод Дюбуа вдохновился этой легендой и написал свою, песенную версию, которую можно послушать на Ю-тюбе.

À force de rester dans la forêt à s'ennuyer

Le diable est venu les tenter

Il fallait deux semaines

Quand la glace s'était en aller

En canot pour s'en retourner

C'était déjà l'hiver les grands froids

Nous mordait les pieds

Impossible de s'en aller

C'était déjà Noël le Nouvel An montrait son nez

Tous les hommes voulaient s'en aller

Le diable guettant comme un rapace son gibier

Vint leur offrir tout un marché

Dans un canot dans le plus grand que vous ayez

Installez-vous là sans bouger

Quand minuit sonnera ton canot d'un coup bougera

Il s'élèvera pour t'emporter

Mais si l'un d'entre vous après la fête terminée

Manque le bateau vous périrez

Et chez le grand Satan vous irez brûler ignorés

Ignorés pour l'éternité

Le canot s'éleva jusqu'au ciel ils furent emportés

Jusqu'à leur village tant aimé

Chacun revint une fois la fête terminée

Sauf le dernier sans y pensé

Posant le pied en embarquant s'est retourné

C'est retourné sans y penser

Alors le grand Satan dans un tourbillon de brasier

Tous et chacun à emporter

Le plus jeune d'entre eux

Le plus méfiant le plus peureux

Gardait comme un bijou précieux

Une prière à tuer les diables de la terre

Et quand il l'eut enfin citée

Comme des étoiles furent soudainement libérées

Devant leur cabane isolée

Вот мой перевод этого стихотворения, может, у кого-то получится лучше...

Тоска в лесу за тридевять земель,

Вернуться чтобы, мало двух недель ...

И дьявол стал их искушать.

Уж Рождество почти, ты верь мне иль не верь,

Вернуться можно лишь по талой по воде.

Такая жизнь не стоит и гроша.

Зима такая, даже холод в животе,

В груди у нас особый зуд – душа!

Такая жизнь не стоит и гроша!

Уж Рождество почти, как хочется, поверь,

Забыть на время холод и метель,

Найти приют среди родных людей

И дьявол стал их искушать.

Влезайте в лодку, будут чудеса,

Влезай, не бойся, в полночь, налегке,

Я подниму её, помчу по небесам,

Вы поплывёте, точно по реке.

Ты только правь, греби, что силы, мой дружок,

На праздник ты прибудешь в срок.

И там гуляй и пой, да хоть на посошок,

Но опоздаешь если, тоже будет прок.

Вы к Сатане отправитесь тотчас,

Вас будут жечь до Страшного Суда,

И вот уже помчал тот дьявол нас,

До наших хат в мгновение домчал.

Мы все плясали, чуть валились с ног,

Но праздник кончится вот-вот,

И все собрались, кроме одного,

Он милой он отклеится не мог.

Тогда и взял всех Дьявол в оборот,

Огонь объял и лодку и гребцов,

Был среди нас один, кто приберёг

На случай чётки и мольбу святых отцов,

Молитва та для чёрта пострашней

Любых приказов Сатаны.

Он зашвырнул нас вновь за тридевять земель,

Вот наш барак и лесорубы-братаны,

Зима, мороз, и холод в животе,

Но есть в груди особый зуд – душа.

Мы вспоминаем, каждый, кто летел,

В той лодке, малого, кого чёрт испужал.

Мы все в бараке, слава Богу – спасены

Из лап ужасных Сатаны!

---

[1] Собственно, записана легенда была не однажды, но классическим изложением считается то, которое появилось впервые в газете Отечество в 1891 году за подписью Оноре Бограна, издателя и журналиста, либерала, дважды избиравшегося на пост мэра Монреаля (в 1885 и 1887 годах). La Chasse-galerie выйдет отдельным сборником легенд и сказок в 1900.

Жак Лабрек озвучил просто великолепно эту и другие квебекские народные сказания и песни. Ничего более энергичного и более заряжающего энергией мне ни в каком фольклорном творчестве слышать не довелось.

[2] Ирл. - дубинка