Антологии квебекской литературы - 6 - Лаонтан

Лаонтан,

Луи-Арман де Лом д’Арс де Лаонтан (1666-1715)

Он родился во Франции, в Лаонтане, районе Пиреней, прилегающем к  Антлантическому побережью. Его отец скончался внезапно, оставив сыну в наследство только долги и судебные процессы, которые закончились тем, что юный барон лишился всех своих земель (которые некогда принадлежали знаменитому французскому писателю Монтэню). Что было делать разорившемуся дворянину? Отправиться на поиски счастья в Канаду, как это делали многие. Будучи знатного рода, он тотчас стал офицером и участвовал в военных действиях против Тсоннотуана, которые вёл тогдашний губернатор Квебека Бризей де Денонвиль. Лаонтан добрался до западной оконечности озера Онтарио, где командовал фортом Святого Иосифа, недалеко от Ниагарского водопада.

Потом он предпринял смелое путешествие по Миссиссипи. Он получил пост королевского лейтенанта за отвагу, проявленную при защите порта Плезанс (Тер-Нёв). Но, повздорив с Денонвилем, в конце концов был вынужден покинуть Канаду.

Морской офицер, он прожил в Канаде с 1683 по 1693 годы. Он был молод, любопытен и самоволен. Он вынужден был покинуть страну, чтобы не попасть под арест. Всё это время он вёл дневники. Затем он странствовал по Европе, но нигде не задерживался надолго. В 1703 году он опубликовал три сочинения, которые получили необыкновенное признание и были тогда же переведены на многие европейские языки. Сочинения эти были: 1. «Новые путешествия барона де Лаонтана по северной Америке», которые стали своего рода эпистолярным отчётом о его пребывание в Канаде; 2. «Воспоминания о северной Америке», которые были историческими записками; они говорили о самой стране, о европейских первопроходцах и о местных жителях, индейцах; и 3. «Поучительные диалоги между автором и здравомыслящим дикарём, который много путешествовал»; эти диалоги пытались доказать, что нравы индейцев благородней и достойней нравов европейцев. Диалоги касались пяти тем: религия, закон, собственность, медицина и институт брака.

Лаонтан был задирой и насмешником. Вот как он описывает(1.) прибытие в Квебек женщин (filles du Roi):

«После первых поселенцев в страну прибыл народец понужнее, настоящее сокровище для нового королевства. Это была небольшая флотилия, нагруженная амазонками постелей, скопищем самочек для любовных баталий (...). Мне рассказали подробности их прибытия и мне хочется развлечь ими вас, чтоб и вы позабавились. Эта благонравная паства была приведена на привольные супружеские пастбища добродетельными и осторожными пастырями. (...) Как только те высадились, морщинистые коммендантки произвели смотр женскому воинству, разделили их на три взвода и каждый поместили в отдельную казарму. Казармы были тесноваты, поэтому сборище женщин выглядело весьма живописно. Маршал Купидон командовал парадом блондинок, брюнеток, шатенок, рыжух, толстых и тонких, здоровенных и карлиц – на всякий, самый нелепый и на самый изощрённый вкус. Заслышав о таком товаре, поселенцы сбежались, как гончие в горячке размножения. Рассматривать товар не разрешалось, попробовать – тем более, так что приходилось брать, что подвернётся под руку. Впрочем, товар разошёлся в считанные дни. Каждый нашёл себе кралю, со всем порохом, который ему причитался. Вы меня спросите, как было с дурнушками? А я вас скажу, что, когда голод, то и плесневелая корка лакомство. К тому же меньше вероятность оказаться с рогами...»

Правдивость рассказов Лаонтана сомнительна. По словам Паркмана, исследователя творчества этого беспутного малого, «Лаонтан говорил правду только тогда, когда ему незачем было поступать иначе».  Всё же следует отдать должное французу-повесе: он сильно подорвал веру в преимущество европейской цивилизации в сравнении с «дикарской». По его стопам следовали Свифт, Руссо, Вольтер и Дидро.

Чтобы проиллюстрировать это заявление, мы предлагаем вниманию читателей выдержку из диалогов Лаонтана с «просвещённым» дикарём Адарио (3):

Лаонтан: Так что ж, ты хочешь уверить меня, что гуроны не чувствительны к нужде и тяжёлой работе, что будучи воспитаны в бедности и страданиях, они смотрят на это иначе, не так, как мы? Всё это возможно только для тех, кто ни разу не бывал в других землях, никогда не видел, как живут в наших городах, думая, что все живут, как они. Но ты ведь жил и во Франции, и в Квебеке, и в Новой Англии, мне же кажется, что твой взгляд и твоё мнение всё ещё дикарские, если ты утверждаешь, что жизнь гуронов достойней жизни европейцев. Может ли быть что-нибудь прекрасней жизни богатых людей, у которых ни в чём нет недостатка? У них прекрасные кареты, великолепные дома, украшенные совершенными картинами, чудесные сады, в которых растут любые фрукты, парки, где привольно всякому зверью; у них лошади и собаки для охоты, у них деньги, на которые всё можно купить, у них комедии и игры, они выгодно женят и выдают замуж своих детей, их обожают те, кто зависит от них. Разве не видел ты наших князей, наших герцогов, маршалов, наших прелатов, тысячи людей разных состояний и званий, живущие, как короли, в полном достатке, которые сожалеют о своей жизни только на смертном одре?

Адарио: Если бы я не знал так хорошо тех, о ком ты сейчас упомянул, если бы я не был во Франции, в Париже, то я бы мог быть ослеплён внешним блеском; но и князья, и герцоги, и маршалы, и прелаты не счастливее гурона, который всего то и имеет, что спокойствие духа и свободу. О эти сиятельные господа исподволь ненавидят друг друга, теряют сон и аппетит, лишь бы только насолить своим врагам и выторговать себе милость короля. Они настолько восстают против своей природы, настолько гриммируются, прячутся за масками, что их тревога и боль души превосходят всякое воображение. Или тебе кажется, мой дорогой Брат, что клубок змей может заменить сердце? Не лучше ли было бы сбросить в реку все эти кареты, всю эту позолоту, дворцы, чем всю жизнь терпеть эту муку? Если уж на то пошло, то я предпочитаю быть гуроном, иметь непокрытое тело и спокойную душу. Тело – жилище души, какое душе дело, едет ли тело в позолоченной карете, сидит ли оно за столом перед раззолоченной посудой, если сама его душа томится и мучается? Эти важные господа могут попасть в немилость, о них могут судачить тысячи менее удачливых, они могут стать предметом презрения у таких же, как они, исполненных гордыней, амбициями, предвзятостью и завистью. Они  рабы своих страстей, рабы прихотей короля, который, может быть, единственный счастливый француз, потому что может наслаждаться своей ничем не ограниченной свободой. Ты же видишь, что нас здесь тысяча в нашем селении, что мы друг другу, как братья, что мы рады услужить друг другу, что наши вожди и старейшины имеют не больше власти, чем любой гурон; что между нами нет споров и злословия; что каждый из нас себе хозяин и не должен отчитываться ни перед кем. Вот, мой Брат, в чём разница между нами и всеми князьями и герцогами, не говоря уже о тех, кто находится у них в повиновении, отчего у них ещё более горестей и печалей.»

Для сравнения, вот, что пишет Руссо в своём «Рассуждении о происхождении и основаниях неравенства между людьми» в 1754 году, т.е. полвека спустя, после Лаонтана :

«... дикарь и человек цивилизованный настолько отличаются друг от друга по душевному складу и склонностям, что высшее счастье одного повергло бы другого в отчаянье. Первый жаждет лишь покоя и свободы, он хочет лишь жить и оставаться праздным, и даже спокойствие духа стоика не сравнится с его глубоким безразличием ко всему остальному. Напротив, гражданин, всегда деятельный, работающий в поте лица, беспрестанно терзает самого себя, стремясь найти занятия еще более многотрудные; он работает до самой смерти, он даже идет на смерть, чтобы иметь возможность жить, или отказывается от жизни, чтобы обрести бессмертие. Он заискивает перед знатными, которых ненавидит, и перед богачами, которых презирает; он не жалеет ничего, чтобы добиться чести служить им; он с гордостью похваляется своей низостью и их покровительством и, гордый рабским своим состоянием, он с пренебрежением говорит о тех, которые не имеют чести разделять с ним это его состояние. Какое зрелище представили бы для караиба тягостные и вызывающие зависть труды какого-нибудь европейского министра! Какую мучительную смерть не предпочел бы этот беспечный дикарь ужасам подобной жизни, которые часто даже не скрашивает отрадное сознание того, что правильно поступаешь! Но, чтобы он увидел, какова цель стольких страданий, нужно, чтобы слова «могущество» и «репутация» приобрели смысл в его уме; нужно, чтобы он понял, что существуют люди, которые придают значение тому, как на них смотрит остальной мир, которые считают себя счастливыми и довольными самими собой скорее потому, что так полагают другие, чем потому, что они сами так считают. Такова и в самом деле действительная причина всех этих различий: дикарь живет в себе самом, а человек, привыкший к жизни в обществе, всегда — вне самого себя; он может жить только во мнении других, и, так сказать, из одного только их мнения он получает ощущение собственного своего существования.»

Бесспорно, Руссо лучше выражает свои мысли, но Лаонтан был первым, и этим всё сказано.

В четвёртом номере «Квебекских тетрадей» мы говорили об отцах иезуитах и среди прочих упомянули Пьера-Франсуа-Кзавье де Шарлевуа, первого историка Новой Франции. Мы привели отрывок из его текста, в котором он сравнивает французских и английских поселенцев (см. № 4). Шарлевуа очень позитивно отзывается о своих соотечественниках. А вот что о них говорит Лаонтан в 1703 году, за двадцать лет до иезуита Шарлевуа (2):

«Чтобы вернуться к моему повествованию, скажу вам, что канадцы или креолы здоровы телом, высоки и сильны, выносливы, находчивы, отважны и неутомимы. Им не хватает всего лишь знаний в изящной словесности. Они высокомерны и исполнены собой, считая себя выше всех прочих наций на земле и, к сожалению, они совсем не отдают должное своим предкам, они не слишком уважительны к своим родителям. Кровь Канады хороша. Женщины здесь в большинстве своём красивы; дурнушек мало, а умниц – пруд пруди; а уж ленивиц среди них – чуть ли не все; они любят люкс до последней степени и соревнуются, кто себе оторвёт лучшего мужа, кто хитрее заманит его в ловушку.

Есть настоятельная потребность реформировать Канаду. И начать надо бы с того, чтобы запретить чёрным сутанам шастать по домам поселенцев и вынюхивать, вызнавать всё до малейших деталей, чем живут семьи, что часто бывает весьма обременительно для общества в целом по причинам, которые известны всем. Во-вторых, надо запретить офицерам удерживать жалование солдат и заставлять их маршировать на плацу и всячески их муштровать по выходным и праздникам. В-третьих, налоги на всех торгующих надо бы поумерить, чтобы купцы могли почувствовать свою выгоду без того, чтобы заживо сдирать шкуру с поселенцев и дикарей. В-четвёртых, запретить привозить в Канаду из Франции предметы роскоши и тщеславия, галуны, золотые и серебряные ленты, кружева, стоящие баснословных денег. В-пятых, приказать Генералам-Губернаторам продавать отпускные, чтобы ехать на большие озёра совершать сделки с дикарями. В-шестых, установить постоянную медицинскую помощь. В-седьмых, организовать и обучить дисциплине народную милицию, которая могла бы поддержать регулярные войска. В-восьмых, построить фабрики по производству полотна и прочей материи. Но самое главное – это помешать Управителям, Интендантам, их Советникам, Епископам, Иезуитам закабалять поселенцев каждый своими методами, потому что последствия этого могут быть только пагубны для интересов Короля, не говоря уже о тяготах самих поселенцев. Приведя это всё в исполнение, страна эта будет стоить вполовину больше того, что она стоит сейчас.

Я удивлён ещё и тем обстоятельством, что Франция не высылает в Канаду протестантов, которые считаются нашими врагами и которые так вредят королевству тем, что у них в руках деньги и фабрики. Я уверен, что, если бы им предоставили гарантии относительно свободы их вероисповедания, они покинули бы Францию и без трудностей устроились бы здесь. (...)

Думая обо всём этом, я прихожу к выводу, что речи мои напоминают речи короля Арагона, который хвалился, что может дать дельные советы Богу в вопросах симметрии и движения небесных тел, если бы только тот удосужился к нему обратиться. Я сказал бы также, что, если бы государственный Совет последовал моим указаниям, то Новая Франция стала бы лет через тридцать-сорок самым процветающим королевством, когда-либо существовавшим в Европе.»

Смеем заметить, что Лаонтан был уже не столько путешественником, сколько писателем. Именно на писательском поприще снискал он себе славу и в восемнадцатом веке был одним из самых читаемых авторов. Естественно, в этом деле не обошлось без курьёзов.Так, например, в «Новых путешествиях...» он описывает своё «открытие» реки, обозначенной им как « rivière Longue », т.е. Длинная, которая была притоком Миссисипи. Похоже, что эта река – выдумка Лаонтана, которая не даёт покоя исследователям его творчества. В этом смысле неплохо вспомнить о предшественнике Лаонтана на поприще географических придумок, о монахе-расстриге Габриэле де Фуани (!630-1692), авторе утопического романа «Известная земля австралийская (1676)» (La Terre australe connue). Земля эта, далеко не австралийская, населена гермафродитами и среди них воображаемый путешественник Жак Садёр прожил более тридцати пяти лет. Но вернёмся к Лаонтану и его литературным загадкам. Интересно, что многие исследователи этого периода Новой Франции используют тексты Лаонтана в качестве достоверных источников, но то, как Лаонтан представил девушек-сирот посланных королём для заселения Канады, всем известных « filles du roi » в качестве проституток, что стало литературным мифом и, конечно, пришлось по вкусу всякого рода зубоскалам, внушает опасение в правдивости творений этого своевольного и вольнодумного автора-провокатора.

Говорят, что для достижения цели все средства хороши. Тезис более чем сомнительный, но в случае с Лаонтаном он сработал и принёс автору скандальную известность. Более того, самый принцип литературного скандала стал после Лаонтана приводным ремнем литературного процесса. И по сей день литературоведы ищут элемент скандала, чтобы «приперчить» свои измышления. Наиболее близкий к Лаонтану по времени и наиболее известный литературный скандал – это, безусловно, творчество маркиза де Сада (1740-1814). Впрочем, к стыдливой литературе Квебека под присмотром отцов иезуитов он имеет весьма отдалённое отношение.

Ещё немного об отцах иезуитах

(любопытные факты)

Был период в истории Квебека, когда вся территория до озёр Онтарио и Гурон называлась Гуронией. Для европейцев существовали отдельно Новая Франция и страна Гурония. И было это в начале 17 века, когда возникла гуронская миссия отцов-иезуитов. Началась проповедническая деятельность "чёрных сутан" в 1634 году и закончилась окончательным уничтожением Гуронии в 1649, вместе с завершением обращения в католическую веру дикарей-язычников. Вопрос :  как удалось в столь короткий срок обратить в веру целый народ? Ответ на этот вопрос в трёх словах: колдовство, микробы и торговля.

Казалось бы, зачем гуронам было принимать католичество? Тут надо принять во внимание ряд факторов, связанных с историей завоевания континента европейцами, с особенностями мировосприятия самих индейцев и в частности с их неспособностью вопринять религию, как отдельную отрасль знания, как нравственный закон, которому надо следовать, как определённый взгляд на общество, семью и отношения между людьми. В своих верованиях гуроны и прочие индейские племена с лёгкостью усваивали ритуалы соседей, которые нужны были для увеличения шансов на удачную охоту или для того, чтобы уберечься от болезней. Исходя из этого постулата, можно предположить, что "чёрные рясы" были для гуронов могущественными шаманами, потому что у них были предметы, действие которых не могло быть объяснено иначе, как колдовством. Магнит, зеркало или увеличительное стекло повергали дикарей в суеверный трепет. Часы не просто показывали время, а повелевали временем. Священники могли предсказать лунное и солнечное затмение, умели читать и писать, причём один узнавал у другого любые новости без того, чтобы эти новости были ему сообщены голосом. Естественно, что и молитвы иезуитов воспринимались не иначе, как заклинания, могущественные, пострашнее безумных плясок и криков их собственных шаманов. Атрибуты католической веры становились амулетами и грегорианское пение нравилось безотносительно смысла поющихся текстов.

И всё-таки удивительно, что индейцы стали массово принимать крещение. Есть предположение, что связано это было с эпидемиями, которые начались вместе с приходом европейцев. Чуждые американскому континенту микробы и бактерии, привезённые европейцами, набросились на аборигенов и стали их пожирать живьём. В условиях промискуитета и антисанитарии, эпидемии косили целые племена. В реляциях иезуитов, в частности у отца Вимона[1] читаем : "... там, где восемь лет назад (в 1636 году) было от восьмидесяти до ста хижин, жилыми остались только пять-шесть, а вожди племен, некогда командовавшие семью и даже восемьюстами воинами, теперь в своём подчинении видели только тридцать-сорок, и тоже с флотом :  где прежде было триста и четыреста пирог, осталось только двадцать, от силы тридцать".

А было так :  когда индеец был уже присмерти, к нему в хижину приходил монах и предлагал креститься, говоря о загробном мире и о спасении, о тех, кто будет привечаем Богом, и о тех, кто будут отвергнуты. Индейцы ничего не понимали из того, что им говорил чернец, но согласно кивали, чтобы не оскорбить ненароком великого шамана. Так получилось, что крещение стало воприниматься индейцами, как посмертный ритуал. Только весной 1637 года, три года после начала компании был крещён первый здоровый гурон. Из этого факта следует, что гуроны весьма своеобразно воспринимали крещение. Выходит, что и эпидемии не слишком влияли на строй мыслей гуронов.

Третим фактором, подвигшим гуронов на принятие католичества, была торговля. И не просто торговля, о которой мы наслышаны, когда европейцы за бесценок скупали пушнину, за безделушки получая бобровые, медвежьи и прочие шкуры, а торговля оружием. Кроме того, что оружие могло быть продано только крещённому, у принявшего христианство индейца появлялись те же права, что и у трапёра-француза, ему давали ту же цену за пушнину, и дополнительный подарок, и возможность присутствовать на совещаниях охотопромышленников, проходивших в Труа Ривьер и в Квебеке.

Поворотной датой в истории крещения гуронов не случайно считается 1640 год, когда во-первых прекратились повальные эпидемии, а во-вторых монахи иезуиты вполне овладели языком гуронов. Тогда же Ассоциацией Ста Компаньонов было принято официальное решение о продаже ружей только обращённым в католицизм индейцам. Наконец, к этому времени угроза войны с ирокезами стала более чем материальной. Индейцев, желающих принять католицизм, стало значительно больше, сейчас же отцы-иезуиты ужесточили правила обращения в веру. Если до 1640 года крестили всех желающих, коих было очень мало[2], то после 1640 иезуиты потребовали конкретных доказательств принятия индейцами веры. Они установили испытательный срок от года до двух лет для желающих принять крещение и за это время гуроны должны были воздерживаться от всего языческого и даже избегать контактов со своими соплеменникам, дабы не подвергаться соблазну.

Все эти сведения говорят о том, что гуроны вовсе не были заинтересованы в вере, как таковой, а только в тех преимуществах, которые они могли получить вместе с крещением. И последний, весьма примечательный факт из истории обращения Гуронии в католицизм: за пятнадцать лет миссии иезуитов в Гуронии численность гуронов уменьшилась на ... ( в это трудно поверить, но, похоже, это правда) 95 %. Другими словами, гуроны перестали существовать, как народ. Вот вам, батюшка, и благородная миссия просвещения неразумных, заблудших во тьме язычества дикарей. А ведь до прихода белых великий народ был, гуроны.

---

[1] Том 25, стр. 108. Цитируется по книге Дени Делажа Перевёрнутая страна, Монреаль, изд. Бореаль Экспресс, 1985.

[2] В качестве исключения из правила отцы-иезуиты в своих реляциях часто приводят пример Шиуатенхуа и Тсиуендантаха, которые действительно уверовали в Бога и вера их была бескорыстна и тем более удивительна, что они совершенно отказались от своих языческих обрядов и вообще ушли из племени.

---

Антологии квебекской литературы - 5

Отец реколлет Габриэль (Теода) Сагар

( ?  - 1636)

Мы говорили в предыдущих тетрадях о записках путешественников (Жак Картье и Самюэль Шамплэн) и о реляциях, письмах отцов иезуитов. Перечисление подобных достижений тогдашней франко-канадской литературы не будет полным, если не упомянуть «Большое путешествие в страну гуронов» монаха-реколлета Гарбриэля (после посвящения в сан – Теода) Сагара (1632). Это феерическая фреска, дотошно выписанная и одновременно спонтанная, наивная, с появлениями дьявола и со случаями одержимости. Композиция книги Сагара – долгая экспозиция и стремительная развязка – выдаёт его восхищение и симпатию, почти против его желания, по отношению к «республике» дикарей, к этим «вольнодумцам», которым ничего не надо, кроме как «наслаждаться и пользоваться свободным временем». Век спустя, пока отец Лафито изучает «Нравы североамериканских дикарей сравнительно с нравами первобытных времён» (1724) и их мифологию, другой священник, отец-иезуит Шарлевуа, упомянутый в предыдущем выпуске «Квебекских тетрадей», пишет в своей «Истории и общем описании Новой Франции» (1744) по поводу «бледнолицых» первопроходцев-«следопытов» и метисов: «Можно сказать, что самый воздух, которым дышат на этом обширнейшем континенте, формирует характер этих людей, не говоря уже о примере и влиянии индейцев, счастливых своей свободой и независимостью».

Прежде чем начать наш разговор о Габриэле (Теода) Сагаре, упомянем ещё раз о реляциях отцов-иезуитов (1632-1672), а также о реляции отца Биара из Акадии (1616) и об обширном письме отца Шарля Лалемана (1626) – они значительно расширяют наши познания в этнографии и истории континента (привычки, возделываемые земледельческие культуры, войны, праздненства в честь умерших, землетрясения, красноречие вождей племён, болезни, великомученники и другие аспекты жизни в Новой Франции), дают образец моральных и теологических раздумий и даже примеры видений: «Огненные змеи, сплетённые между собой, летели в воздухе, несомые огненными же крыльями»[1] – чем не драконы? Тот же классический и мистический стиль мы находим и у Марии Гийар, монахини урсулинки, взявшей себе имя Марии Воплощения (Квебекские тетради № 3), в её тринадцати тысячах писем, автобиографических заметках и духовных беседах: « Нет, Любовь моя, ты не огонь и не вода, ты не то, что мы о тебе говорим...»

Что нам известно о Габриэле Сагаре? В общем и целом – практически ничего. Мы не знаем ни место, ни дату его рождения. Он был принят в орден реколлетов без никакой теологической подготовки. В Квебеке он сошёл с корабля 28 июня 1623 года. В 1632 году он опубликует результат своего пребывания в Новой Франции – «Большое путешествие в страну гуронов». Ещё через четыре года он опубликует «Историю Канады», в которой будет говориться о миссиях, направленных на евангелизацию североамериканских индейцев и о том, что несправедливо орден реколлетов был отстранён от этой миссии. В том же году он оставит орден реколлетов, чтобы вступить в конгрегацию кордельеров или «младших братьев», последоватей Франциска Ассизского и внезапно умрёт по неведомой истории причине.

«Путешествие...» Сагара во много повторяет принципы повествования, установленные жанром, но отличается отношением к описываемому. Если Шамплэн, например, стремился утвердить господство французов, говоря о коренных жителях открываемых ими земель, как о дикарях, которых следует «образовывать», то Сагару эти самые дикари представляются настоящими «братьями», способными видеть прекрасное и глубоко чувствовать природу. Он и сам восхищён тем, что его окружает. Вот он рассказывает о своём путешествии в Гуронию, описывает озеро Гурон, его северо-восточное побережье, рассказывает о флоре и фауне тех мест и восхищается, любуется, умиляется:

«Начну с птички самой красивой, самой редкой и самой маленькой на свете, висилэн или  птичка-мушка, которую индейцы на своём языке называют «воскресающей». Тельце у этой птички не больше, чем у сверчка, клювик длинненький и тоненький, не толще иголочки, а лапки подобны линии, выписанной тонким пёрышком; однажды взвесили гнездо этой птички со всем выводком и оказалось, что всё вместе весит не более 24 грэнов[2]. Птичка эта питается росой и ароматом цветов, вокруг которых она вьётся, но на которые никогда не садится. Её оперение столь же деликатно, сколь и красочно, и поэтому за ней так приятно наблюдать. Эта птичка, как говорят, умирает, а точнее засыпает в октябре, зацепившись лапками за веточку дерева, и просыпается в апреле, когда всё расцветает, а иногда несколько позже, отчего и назвали её на мексиканском наречии «воскресающей». Этих птичек бывает много и в нашем квебекском саду, когда всё цветёт и в частности – душистый горошек. Наблюдать за ними очень приятно, но они настолько подвижны, что уследить за ними трудно и подойти близко порой невозможно. Их едва ли можно отличить от бабочек, но если взяться за это дело со всей возможной осторожностью, то можно заметить и их клювик, и их крылышки с пёрышками, и их тельце, совершенно, как у птички, только очень маленькое. Их очень трудно поймать, потому что они такие маленькие и потому ещё, что они никогда не отдыхают. Но если хочется поймать, то надо приблизиться к цветам и замереть с сачком наготове; только так и можно их поймать. Кто-то из наших братьев поймал одну птичку и посадил в сундучок, где она гудела и билась, а через пару дней умерла, потому что нет никакой возможности её содержать и кормить.» 

Поговорим подробней о книге Сагара, о его путешествии. Заодно узнаем, как оформлялись книги в семнадцатом веке. Конечно, у меня под рукой нет оригинала книги, но проект Гутенберг позволяет нам представить, как она выглядела. На обложке – гравюра, трёхчастная: сверху – шесть фигур полуобнажённых индейцев, каждая из которых показывает то, чем они занимались, будь то земледелие или охота, рыбная ловля или война. Над ними орнамент, а в середине, в сиянии света – четыре буквы на иврите, обозначающие имя Бога. Согласитесь, это довольно удивительно. Зачем бы это?

Средняя часть гравюры – портал, как если бы вход в храм, справа и слева – фигуры святых, посредине вверху опять же в сиянии света буквы на латыни означающие имя Иисуса Христа. Между фигурами – текст, написаный на подобии щита. Текст этот гласит: «Большое путешествие в страну гуронов, расположенную в Америке около пресного моря в дальних пределах новой Франции. Здесь описывается всё, что есть в той стране, а также нравы и обычаи дикарей. Прилагается словарь языка гуронов, составленный реколлетом святого Франциска Габриэлем Сагаром из провинции Сен-Дени.

Третья часть гравюры – постамент, на котором стоят фигуры святых, и надпись «В Париже, у Дени Моро, улица Святого Жака, у Саламандры, 1632»

Титульный лист повторяет в общих чертах то, что было написано на обложке, но подробней, уточняя, например, что словарь языка гуронов был составлен для удобства тех, кто будет путешествовать по той стране и кто не знает этого языка.

Следующая страница – посвящение королю и призыв к состраданию по отношению к несчастным дикарям.

Далее – оглавление: двадцать две главы первой части, каждая из которых рассказывает об особенностях жизни гуронов, например:  глава шестая, о стране Гуронии, о её городах, деревнях и домах; глава двенадцатая, о рождении, о любви и о том, чем кормят дикари своих детей; глава восемнадцатая, о верованиях и о вере у дикарей, о Создателе и о том, как они пользуют наши молитвы...

Вторая часть – пять глав, которые посвящены флоре и фауне страны гуронов. Описание птички коллибри взято из первой главы второй части книги Габриэля Сагара.

Ещё одна страница – высочайшее королевское дозволение публиковать книгу и, следом, разрешение Габриэля Сагара на издание книги в печатне Дени Моро, с оговоркой, что всякое последующее издание должно получить его, Габриэля Сагара, личное разрешение.

Корректоров в те времена не было, поэтому книга пестрит «очепятками». Вплоть до имени издателя. В разрешении от Габриэля Сагара оно набрано «Мокэ».

На отдельной страничке: набрано и отпечатано окончательно 10 дня августа 1632 года.

Далее – имприматур церкви, три подписи цензоров – что означает: книга прошла цензуру и может быть напечатана и распространена, т.к. она не противоречит учению Церкви.

И это ещё не всё. Габриэль Сагар весьма льстиво обращается к Анри де Лоррэну, герцогу аркуртскому, вероятно, его покровителю.

Наконец, следует обращение к читателю, в котором автор выражет надежду, что его труды всё же будут по-достоинству оценены, пусть даже стиль простоват, пусть даже сам рассказ далеко не полон, пусть и словарь составлен на скорую руку и, возможно, не удовлетворит наиболее взыскательных. Он допускает, что в тексте его могут быть ошибки и неточности, но всё же намерения его были самые благородные, а посему – да пребудет мир с ним и с читателями.

Последняя глава первой части повествует о великом праздненстве в честь умерших. Вот отрывок из этой главы; подобное праздненство, вероятно, удивляло современного Сагару читателя и, думается, удивит и читателя ХХI века:

«Каждые десять лет наши дикари и другие оседлые племена устраивают большую церемонию в честь умерших в том или другом поселении, как то решит большой совет племён одного рода. Они сообщают о том и другим племенами, живущим поблизости, чтобы они приносили кости опочивших родных, если желают  участвовать в церемонии и почтить их память. Все могут прийти и праздновать в течение этих нескольких дней; только и видно, что кипящие котлы с едой, бесконечные танцы и праздненства, поэтому и собираются они отовсюду и в великом множестве.

Женщины, приносящие кости своих родных, берут их на кладбищах; если плоть ещё держится на костях, её снимают, кости чистят и заворачивают в новые мешки из шкур бобра, куда кладут и ожерелья из тонкой обожжённой глины. При этом говорится: «Вот, что я даю костям моего отца, матери, дяди, кузена и других близких». Сложив всё в мешок, несут его на спине, и сам мешок украшен множеством браслетов и колье, тщательно выделанными шкурами и прочими нарядными вещами. Кроме того, шкуры, топоры, котлы, провизию, всё приносят в указанное место. Прибыв на место, складывают вместе провизию, не считая и не скупясь – всё это будет использовано во время праздненства. А мешки с костями подвешивают в хижинах в образцовом порядке до момента, когда начнётся погребение.

Ров вырывают за поселением, широкий и глубокий, способный вместить все принесённые кости, и утварь, и шкуры для умерших. На краю воздвигают помост, к которому сносят все мешки. Сам ров выстилают шкурами, дно и стены. Затем выкладывают дно топорами, затем котлами, бусами, колье и браслетами и всякой всячиной, которую приготавливают для умерших родственников и друзей. После чего вожди племён с помоста высыпают кости из мешков прямо на разложенную утварь. Затем всё покрывается дополнительными шкурами, потом – корой деревьев, и засыпается всё землёй и брёвнами. Почитая память умерших, втыкают вокруг рва высокие колья, на которые натягивают полог, который оставляют, пока он сам не просядет и не обрушится. Затем опять празднуют, наконец, прощаются и возвращаются домой весёлые, довольные тем, что душам их родственников и друзей будет чем поживиться, что они будут в достатке в их другой жизни.»

Думается, что Сагар предвосхитил появление Ла Онтэна, о котором мы расскажем в следующем номере наших тетрадей, а вместе с ним и Жана-Жака Руссо с его «возвратом в естественное состояние». «Добрые» индейцы Ла Онтэна и «естественные» дети природы Руссо во многом похожи на «странных» дикарей Габриэля Сагара. Вот как он описывает в десятой главе своего «Большого путешествия...»

ПЛЯСКИ, ПЕСНИ И ВСЯКИЕ НЕЛЕПЫЕ ЦЕРЕМОНИИ

«Наши дикари и в общем все народы, населяющие Западные Индии, во всякое время пользуют пляски и пользуют их для четырёх целей :  чтобы докричаться до бесов, которым, как они думают, их крики будут приятны, чтобы чествовать кого-либо, чтобы вместе отпраздновать некую желанную победу или чтобы предупредить или излечить болезни.

Когда решается вопрос плясок, будут они плясать голыми или покрытыми их набедренными повязками, как то видел в бреду больной, или решил лекарь-шаман, или приказал вождь племени, крики не смолкают по всему посёлку и достигают соседних, предупреждают и приглашают молодых людей быть в назначенное время, должным образом изукрашены, чтобы знали и были готовы к тому, что предстоит им и говорят имя того, ради которого устраиваются пляски. Соседние посёлки предупреждены и приглашены, но никто не понуждает тамошних участвовать в плясках.

Для плясок отводят самую большую хижину. Когда все собрались, зрители, старики, пожилые женщины и дети, устраиваются вдоль стен на циновках, затем два вождя выходят на середину, у каждого в руках черепаха, они поют, задавая ритм, ударяя по панцирю черепахи, а когда заканчивают, все выкрикивают одновременно : Хеее!.., затем всё возобновляется и повторяется заранее определённое число раз. Поют только эти двое вождей, остальные только вторят им, произнося  Хет, хет, хет, как если бы просто выдыхали с большим жаром, чтобы в самом конце выкрикнуть долго и протяжно Хеее!

Все танцы происходят в кругу. Однако танцующие не держатся за руки, напротив, их кулаки крепко сжаты : девушки держат кулаки один в другом перед животом, а мужчины потрясают ими над головой, словно угрожая, сопровождая движения тела и ног. Они поднимают одну ногу, потом другую, притоптывают с силой в ритм пению, что напоминает полупрыжок, а девушки трясут всем телом и делают четыре или пять шажков к тому или той, кто следует за ними, чтобы поклониться, склоняя голову. И те, кто предаётся этому упражнению с большим пылом, считается лучшим плясуном, потому в плясках они не щадят себя.

Эти пляски продолжаются обычно один, два или три вечера, и, чтобы им ничего не мешало во время исполнения этой обязанности, даже если зима в самом разгаре, они не надевают ничего, кроме набедренных повязок, едва прикрывающих их срам, если это вообще им позволяется и нет специального указания плясать нагишом. Если же таковое указание имеется по какому-либо поводу, они украшают себя амулетами, ожерельями, серьгами и браслетами в дополнение к раскрашиванию тел и лиц. В подобных случаях мужчины украшают себя ожерельями, перьями, прочими побрякушками, красят лицо, как у нас бывает на маскарадах, а то накидывают на себя медвежью шкуру, скрывающую их целиком, так что вместо лица у них медвежья морда, только глаза блестят за маской. И эти становятся ведунами в пляске или шутами, потому что так им назначено.  Я видел однажды такого шута, который вошёл церемонным шагом в хижину, где готовились к пляскам, вслед за ним – все приглашённые на праздник. На шее шута лежала большая собака со связанными лапами и челюстями, он взял её за задние лапы, встал с центре хижины и принялся бить её головой об землю, пока та не сдохла, тогда он передал её другому шуту, который её освежевал в другой хижине, затем из неё приготовили праздничную трапезу, которую и разделили после плясок.

Если пляски устраивают ради больной, в последний вечер, если на том настаивает локи (шаман), её приносят и в один из повторов песни-заклинания обносят по кругу, во-второй повтор помогают ей самой пройти и сплясать, поддерживая под руки, а в третий повтор, если силы ей позволяют, она должна немного плясать сама, пока ей кричат во всю глотку : Этсагон онтсабон, ашиетек анатетсенс, что означает "Держись, женщина, завтра будешь здорова". По окончании плясок, приглашённые на трапезу остаются, остальные уходят по своим домам.

Однажды плясали все юноши, девушки и женщины, все голые в присутствии одной больной, которой один юноша должен был помочиться в рот и она глотала и пила его мочу и делала это, самоотверженно веруя в исцеление, потому что так она видела во сне. Если бы ей привиделось ещё, что ей приносят в подарок белого или чёрного пса или большую рыбу для трапезы или что-нибудь в том же роде, о том кричали бы на всех углах, что такой-то для исцеления нужно то-то и то-то, пока не нашли бы и не принесли, чего бы то ни стоило, даже если бы дорожили этим больше жизни, всё равно отдали бы по нужде болящего. Вот пример, отец Жозеф дал вождю племени котёнка, что было диковиной и ценилось резвычайно. И случилось так, что одна болящая увидела во сне, будто бы ей отдали этого котёнка, и она вскорости выздоровела. Вождю сообщили о том и он незамедлительно отослал ей котёнка, хотя очень к нему был привязан, а его дочь и того более. Лишившись животинки, которую любила страстно, дочь вождя занемогла и померла от тоски, не будучи в силах смириться с неизбежным. Если найдём христиан, так же готовых поступиться своим ради услужения ближним, восславим за то Господа!

Чтобы вернуть напёрсток, который умыкнул у нас один подросток и затем подарил одной девице, я отправился в хижину, где устраивали пляски. Конечно, я почти тотчас обнаружил пропажу, она привязала напёрсток к связке других побрякушек. Напёрсток я вернул, но должен был оставаться в хижине, пока не закончатся пляски. Тогда же я услышал и потом попросил одного дикаря повторить песню, которую записал и теперь могу воспроизвести : 

Онгията, енха, ха хо хо хо хо хо хо

Эгиётонухатон  он он он он

Эйонтара эйентет онет онет онет онет

Эйонтара эйентет а а а онет онет онет онет

хо хо хо.

Переписав эту песню, я подумал, что будет недурно воспроизвести другую, услышанную мною в хижине вождя Сагамо сурикуазов, призывающую дьявола, научившего их охоте. Она начинается так :

Халоэт хо хо хе хе ха ха халоэт хо хо хе

и повторяется многожды. Поётся же по таким нотам : ре, фа, соль,  соль, ре, соль, соль, фа, фа, ре, ре, соль, соль, фа, фа.  Когда песня заканчивается, они все хором выкрикивают Хе, затем заводят новую, которая звучит так :

Эгриньяхау, эгринья хе е ху ху хо хо хо,

эгринья хау, хау, хау.

Эта поётся так : фа, фа, фа, соль, соль, фа, фа, ре, ре, соль, соль, фа, фа, фа, ре, фа, фа, соль, соль, фа. После обычного восклицания, начинают следующую :

Тамейя, алелуя, тамейя, а дон вени, хау, хау, хе, хе.

[…]

В Гуронии устраивают также собрания всех девушек посёлка вокруг больной, по её ли просьбе или по распоряжению локи, и у собравшихся девушек спрашивают того, с кем она хотела бы переспать на следующую ночь. Каждая выбирает себе одного, избранники предупреждаются ведунами, ответственными за церемонию, приходят вечером, чтобы в присутствии больной предаться оргии, которая будет продолжаться всю ночь до самого утра, пока два вождя у одного и у другого входа в хижину поют и трубят в панцирь черепахи. Господи, избавь их от подобных непристойных церемоний, чтобы французы не перенимали у дикарей дурных привычек, чтобы отверзлись очи их на деяния сии и да поймут они, что придёт день, когда за всё ответят перед Богом!»

Габриэль Сагар обладал всеми качествами, необходимыми историку: тонкость наблюдения, их точность и основательность, искренность и простота передачи. Он сам использовал только проверенные источники – реляции его собратьев, документы церковные и светские, письма и работы отцов иезуитов. Среди прочих, мы можем отметить работы Шамплэна, которые зачастую цитирует Сагар (почти всегда без ссылок на первоисточник, как это принято теперь; раньше понятия литературного плагиата не существовало. Все занимались общим делом...), а также работы Лекарбо, о котором Сагар говорит «Леко». Но чаще всего, Сагар пишет о том, чему сам был свидетель.

Его обвиняют в излишней доверчивости, в прямолинейности. В частности, когда он пишет о случаях одержимости бесом, он всё воспринимает буквально. Но значит ли это, что о нём можно забыть? Вспомним хотя бы о том, что сама эпоха, в которую он жил, была исполнена «дьявольским наваждением», люди, в большинстве своём, верили в чертей и ведьм, как теперь верят в «мировой заговор».

Сагар прежде всего был художником, его всего более интересовали детали и подробности происходящего, особенно это касалось жизни индейцев, их обычаев и верований. Пусть не все антологии включают произведения Сагара, для меня лично он остаётся фигурой обязательной для понимания литературного процесса в Новой Франции, фигурой, повлиявшей на понимание «человечности» гуронов в проявлении их особенностей.

---

[1] Подробней об этом говорилось в четвёртом номере «Квебекских тетрадей».

[2] старинная мера веса – один грэн – 0,05 грамма