Антологии квебекской литературы - 59 - Сен-Дени Гарно (окончание)

Сен-Дени Гарно

(продолжение и окончание)

Вернёмся к сборнику Гектора (Эктора) де Сен-Дени Гарно «Взгляды и Игры в пространстве». В нём семь частей: Игры, Дети, Эскизы на пленере, Два пейзажа, От серого до почти чёрного, Вахта, Без названия. Это разделение, похоже, не случайно. Даже если только скользнуть по названиям, чувствует развитие (или деградация?). Гарно рассказывает о человеке, который постепенно теряет все ориентиры, на наших глазах разрушается, разлагается, исчезает. Не то, что в начале всё было распрекрасно, а в конце стало хуже некуда. Гарно изощрён в нюансах. Уже одно из начальных стихотворений сборника говорит об этом:

Игра

Не бескопокойте меня я нынче безмерно занят

Возводит селенье дитя

Вот город а это поместью

А там может статься

Наступит черёд Вселенной

Он играет

Меняет местами дома – деревянные кубики

                                                кубики замки –

А эта дощечка символ склоненной крыши и радует взор

И знанье немалое – ведать куда повернёт дорога из карт

Коль скоро её направленье возможно изменит теченье реки

Поскольку здесь строится мост как мираж

отражённый стремниной ковра

Высокое дерево просто поставить вот здесь

Под ним можно гору воздвигнуть и будет оно ещё выше

О радость игры! Рай свободы!

Но главное в детскую носа не суйте

Откуда вам знать что таится вот в этом углу

Что вы не растопчете самый заветный цветок

из тех что невидимы взору

А вот и мой ящик с игрушками

Он наполнен словами я могу их волшебно сплетать

Сочетать разводить породнить

То сойдутся они ненадолго как в танце

То вдруг ни с того ни с сего смех раздастся

Который казалось умолк навсегда

Легчайший щелчок

И звезда

Безмятежно качавшаяся

На кончике нити из света натянутой туго

Вдруг падает в воду на ней оставляя круги

Здесь никто усомниться не сможет ни в нежности

ни в любви

Но нет ни на грош уваженья в порядку

А также к приличным манерам

и к столь важной для всех дисциплине

Небрежность и простота в обращении взрослым на ярость

Он вам сочиняет слова словно песню поёт простодушно

А во взгляде его разглядишь озорное веселье

Потому что меняя слова он и вещи меняет местами

Всё двигая

Горы и те

Подвластны его приказу словно он властелин их взаправду

В его комнате всё кувырком заблудиться легко там

Оставить вас с носом за честь он почтёт без сомненья

Глаз его правый смеётся а в левом

Вся значительность мира иного зацепилась за листик на ветке

Будто в жизни важней ничего не бывает

И на чаше весов его груз этот весит

Не меньше чем все эфиопские войны

На весах у британской короны

(перевод Т. Могилёвой[1])

Но всё-таки игра не может устоять перед реальностью. И уже в следующем стихотворении он говорит:

Дети мои вы танцуете плохо

Надо признать что и трудно вам здесь танцевать

В отсутствии воздуха и пространства

Которые и есть весь танец.

Вы не умеете играть с пространством

Вы играете в нём

Без цепей

Бедные дети не могут играть

Как танцевать здесь я увидел стены

Город срезает взгляд в самом начале

Безрукому обрубает взгляд по плечи

Ещё до модуляций ритмичных

До       его бег и отдых потом

Его цветенье в самой глубине пейзажа

До цветка взгляда сплавленного с небом

Свадьба на небе бесконечного взгляда

С бесконечностью ранит

Чудесности

Танец второй такт и второй уход

Он захватывает мир

После первой победы

Взгляда

Кто ему не оставляет следа в пространстве

- Меньше чем птица и её полох

Что даже песня и её невидимый ход

Неощутимо возмущают воздух

Акколада ему через нематериальность

В приближении недвижной прозрачности

Как отражение волны в пейзаже

Которого не увидели упавшим в реку

А то ещё танец парафраз смотренья

Дорога найденная, потерянная глазами для

Реконструкции замедления арабеска

От истока объятия искушения

Гарно намекает на то, что узилище антуража противится безудержной фантазии ребёнка-поэта.

Во второй части Дети, маленькие строители становятся настоящими монстрами, ускользающими, неуловимыми, уже на границе мира взрослых:

Дети

А! маленькие монстры

Они напрыгнут сверху,

Потому что влезают на верхушку дрожащей осины

Чтоб согнуть её

И подчинить себе

Они ставят ловушки

С упорством невероятным

Они не оставят вас

Пока не победят – поймают

Тогда только бросят

Коварные они

вас покинули

Убежали хохоча.

Есть и такие что остались

Когда остальные умчались играть

Их решенье значительно тоже.

Есть такие, которые дошли до конца

Большой аллеи

Их смех завис

На время пока обернутся

Взглянуть как вы глядите на них

Досада и сожаленье

Но он не потерян

Он взял свою ракету

Слышно её как бежит в воздухе

А они тем временем исчезли

Там где аллея ушла вниз.

В этой части всего два стихотворения, но оба значимы. Второе, возможно, даже важнее первого:

Портрет

Это странный ребёнок

Это птица

Её уже нет

Его надо найти

Надо искать

Пока ещё здесь

Нельзя спугнуть

Такая птица

Или улитка

Он если смотрит то чтоб обнять

Иначе не знает что делать с глазами

Куда их направить

Он их ломает волнуясь как крестьянин шапку

Ему надо к вам подойти

А остановится

Если дойдёт

То вот его нет

Так надо смотреть как подходит

Любить его пока он идёт.

В Эскизах на пленере поэт чувствует себя одиноким, покинутым; он предаётся созерцанию пейзажей исполненных светом. Начало этому положено ещё в первой части, пока он ещё ребёнок:

Река моих глаз

Словно реки огромны глаза мои в утренний час

Воды их отразят для меня без труда всё вокруг

И таят мои веки прохладу

Освежающую волшебно

Взором пойманные отраженья

Так освежают остров ручьи

Так омывают плавные волны

Ту что плещется в солнечном свете

(перевод Т.Могилевской)

Но по-настоящему его одиночество звучит именно в этом разделе:

Флейта

Все поля вздохнули от флейты

Все поля сколько видит глаз все холмы

Протяжённостью всей и дыханьем холмов

Как волной все поля протянулись

И нашли ручеёк его быстрый зелёный поток

Через лог

Голос светлый почти что морской

И вздохнули такой свежий тон

От флейты.

Интересно, что в этой части нет вообще даже упоминания человека, но всё вокруг «очеловечено». И поля, и звук флейты... всего этого нет в природе, но Сен-Дени Гарно своим искусством заставляет звучать саму Природу. И всё-таки ни игра, ни созерцание природы не могут утихомирить его демонов. И вот уже нет эквилибра, иллюзию которого поддерживал поэт в своих стихах. В разделе Два пейзажа это ощущается особенно сильно. У каждого пейзажа есть своя изнанка; у каждого холма – два склона. «Один цветок свеж на свету //...// другой без цвета, без лица...». А в разделе От серого до почти чёрного поэт прячется в «закрытом доме», противится тьме, старается изгнать холод, но огонь может погаснуть в любой момент. А вне дома всё преображается, нет уже «тихой заводи». В стихотворении «Горячка» огонь под пеплом, огонь такой слабый, что дунешь и его уже нет, но вот он разгорается и начинает пожирать лес «сжигая ветер». И вот уже «большие деревья задыхаются //воздев руки// хоть чуточку воздуха», а «у зверей страх в глазах, птицы не могут найти гнездо».

В заключительной части, у которой нет названия (и которую мы так и окрестили: Без названия) со всем, что было прежде покончено: нет детства и его игр, нет пейзажей и их очарования – только падение в бессилие, в непонимание и страх.

Так нет же ты знаешь мне было страшно

Так страшно что я не мог шевельнуться

Ни услышать

Ни сказать

Боясь проснуться совсем окончательно

Это – закрытость ко всему, дистанция, на которой удерживают остальных,

Но это только чтоб вас любить

Чтоб видеть вас

Чтобы любить видеть вас

Но не для того чтобы с вами говорить

Не для обмена мнениями

Или для разговора

Одно даётся другое получается

Всё сомнительно во всём сомневаешься

Это – стоическая позиция человека, которого птица в его грудной клетке жрёт изнутри

Я клетка для птицы

Клеть из костей

С птицей внутри

С птицей в моей клети из костей

Это смерть вьёт там гнездо

В разделе Вахта поэт уже ушёл из мира. В предыдущем номере «Квебекских Тетрадей» мы говорили уже о первом стихотворении из этой части сборника, в этом стихотворении человек решает что на счёт «сто» он  «раз и нивсегда», но сбивается со счёта. Во втором стихотворенни, которое так и названо «Вахта», есть какой-то намёк на надежду, но уже неземного порядка:

Тогда решили спустить ночь на землю

Когда б знать что есть что

И нести одинокую вахту

Ради звезды

Да и то не наверно

Вдруг она станет падающей звездой

Либо вообще её вспышка иллюзорна

В последнем стихотворении «Сопровождение» у поэта начинается раздвоение личности (я улыбаюсь). Стихотворение это очень хорошо переведено Т.Могилевской, нет нужды его переводить заново. Вот оно:

Сопровождение

Я с радостью рядом шагаю рукою подать

С той радостью что не моя

С той что моя да не могу дотянуться

Я рядом с собою шагаю с весёлым собой

Шагов своих слышу радостный гул

На я на другой стороне мостовой

След в след не попасть и не в ногу иду

Чтобы взять и сказать это я

Команию эту терплю до поры

Но затеваю втихую обмен

С помощью хирургий и алхимий игры

Посредством переливания крови из вен

Переселения атомов

и обретения равновесья

Чтобы однажды переместившись

И я пританцовывать начал радостным шагом

А гул уходящих шагов моих рядом

Стихал бы с шагами моими которые потерялись

от меня удаляясь налево

Под ногами чужого

свернувшего в переулок.

Вот мы и прочитали почти целиком крошечный сборник стихов Сен-Дени Гарно. Мне так и хотелось, чтоб поменьше моих рассуждений и побольше стихов, чтобы читатель мог сам рассудить, действительно ли творчество Гарно – это веха, что-то действительно значимое, что действительно могло стать ориентиром или маяком для многих поколений квебекских поэтов.

«Взгляды и Игры в пространстве» обладает богатой символикой (вода, дерево, солнце, руки, родники, птицы...), стихи написаны очень просто, даже как бы нарочито просто, по-детски, хотя отсутствие пунктуации затрудняет чтение, что опять же нарочито. Гарно написал в своём дневнике, что его стихов «шарм происходит от текучей поэтической меланхолии. Они связаны с ощущением некой неизбывности». Так ли это?

В шестидесятых годах верлибром писали уже слишком многие, стихи Гарно потерялись было в этой массе поэтизированной прозы, но тогда же и обрели своё особое место. Два переиздания всего поэтического и прозаического наследия Гарно, множество учёных трудов, груды воспоминаний о поэте, всё это, конечно, здорово, но мне важно, чтобы мой читатель нашёл в моём рассказе о Сен-Дени Гарно не сенсацию и не анекдот, а его поэзию, не столько биографию, сколько миф, который был создан критиками и литературоведами. Ведь, согласитесь, когда Мишель Бирон рассказывает, что однажды, после того, как Гарно отозвал то, что не распродалось из 1000 экземпляров тиража, его отец обнаружил его за сжиганием книг в камине нижнего этаже их дома в Вестмаунте, то это уже несомненно миф. Гоголь сжёг свою рукопись, Гарно сжёг тираж, осталось только 200 экземпляров. А вы знаете, какая это нелёгкая задача – сжечь примерно 700 книг, даже тоненьких. Тут я опять улыбаюсь, но уже совсем грустно.

Меня не покидает ощущение, что я не смог по-настоящему рассказать об этом поэте. Возможно, что короткометражный документальный фильм Луи Портюге, созданный по сценарию Анн Эбер в 1960 году сделает это лучше. Его легко найти на Ютюбе, если написать в поиске «Saint-Denys Garneau biographie). Анн Эбер, о которой речь пойдёт в следующем номере «Квебекских Тетрадей», наверняка говорила о своём кузене со знанием дела. Она была на четыре года его младше, она была рядом с Гарно, когда тот затворился в родовом поместье, отказался от друзей, занимаясь устройством сада, пытался построить своими руками деревянный сруб. Он ещё рисовал, писал «Дневник», ещё немного сочинял стихи, но уже всё – точно во сне. Библиотека, каноэ, пешие прогулки. Интересно, что в 1941 году он хотел уйти в армию, но ему отказали по состоянию здоровья. В том же году он и умер, как если бы его застрелили на фронте.

Мне хотелось бы закончить рассказ об этом поэте стихотворением, которое было опубликовано в сборнике «Одиночества», собранном с миру по нитке его друзьями для издания полного собрания сочинений Сен-Дени Гарно в одном томе (1949):

Моё сердце этот камень

Моё сердце этот камень давящий в груди

Моё окаменевшее от этой стерильной остановки

И взгляд обращённый к городским огням

И желание задержаться над пепелищем сожаления

И забытые сожаления о возможных странах

Принеси свой плащ паломник без цели

Принеси на костях своих

Собери руками оставленное счастье

Принеси плащ своей нищеты на костях

И сушёную гроздь измождённого сердца

самую сердцевину

И оставь как подарок дубильщику кож

И оставь этот холм невзоможный среди

Разорённой страны чьим святилищем стал ты

Настороже секрет что врасплох застаёт эту ночь

Тот секрет того мира где укрылось унынье.

---

[1] Очень странно, но и это стихотворение переведено не до конца. Вот продолжение:

Мы не счетоводы

Все могут увидеть долларий зелёной бумажки

Но кто увидит насквозь если не ребёнок

Который может смотреть насквозь любой свободы

И никакой зелёный долларий не может ему помешать

Ни власть его, ни ценность этой уникальной бумажки

Но он смотрит через витрину с тысячами чудесных игрушек

И не хочет выбрать ни одной из всех этих сокровищ

Ни желания ни необходимости

Ему

Но глаза его так велики что могут взять разом всё

Антологии квебекской литературы - 58 - Сен-Дени Гарно

Гектор де Сен-Дени Гарно

(1912-1943)

Читатель берёт в руки газету... Что он ищет в ней? Сенсацию? Анекдоты? Головоломки? Ну, уж конечно, не беллетристику (если это не литературная газета на государственной субсидии, а газета выпускаемая в условиях иммиграции на языке страны исхода и живущая за счёт рекламы). Читатель, что ты ищешь в газете?

Я вот уже многие годы одержим идеей рассказать тебе о культуре Квебека, страны, которая приняла тебя, помогала тебе выучить французский, содержала тебя, пока ты нуждался в этом... Я, будучи преподавателем французского, очень хорошо знаю, что на курсах франсизации ты мог узнать о культуре Квебека: на день Благодарения надо есть индюшку с клюквенным пюре, что по весне местный народ ломится в cabanes à sucre, чтобы отведать «уши Христа» и прочую чужесть-ужасть, что 24 июня нет занятий, потому что местный праздник, почему-то связанный с Иоанном-Крестителем. Если повезёт – несколько песенок Феликса Леклерка и Жиля Виньо... и всё. Честное слово, программа министерства не предполагает большего. А потом удивляются, почему иммигранты остаются равнодушны к истории принявшей их страны (хорошо, если имена Картье и Шамплэна не ассоциируются исключительно с мостами, а Гру, Богран или Бурасса со станциями метро). Интересно ли тебе, читатель, то, о чём я говорю из номера в номер на протяжении многих лет?

На этот раз – сенсация! Или только анекдот? Нет, скорее – трагедия... 

Даже если только взглянуть на годы жизни – тридцать один год.  Вот и Есенин умер в том же возрасте... что, тоже пил и хулиганил это самый Сен-Дени Гарно? Вовсе нет. Что же тогда? В чём сенсация? Где изюминка? Ну, хорошо. Я попробую объяснить, почему при всей несенсационности его жизни – его поэзия стала сенсацией. Желающих получить общие сведения о биографии поэта я отсылаю к Википедии, где есть статья по-русски – перевод французской версии. Странно, но английская версия этой статьи даже чуточку богаче фактами, чем французская. Похоже, действительно «нет пророка в своём отечестве».

Отметим особо тот факт, что семья Гарно знаменита в Квебеке: прадед, Франсуа-Кзавье Гарно – первый и выдающийся историк Квебека,  дед, Альфред Гарно – продолжатель дела своего отца (он опубликовал наиболее полное, четвёртое издание «Истории Канады» (1882)), был тоже и историком и поэтом, но сам свою поэзию не публиковал, это его сын Гектор издал единственный сборник Альфреда Гарно, названный просто «Стихи» (1906). Кузина, Анн Эбер, с которой был интимно дружен внук Альфреда Гарно, станет знаменитой поэтессой и писательницей и проживёт чуть не в три раза дольше. Всё это я говорю только для того, чтобы читатель понял – социальная среда Сен-Дени Гарно была более чем благополучной.  Мальчик любил учиться, занимался спортом, одновременно – живописью. Не по годам развитый, он успевал везде и преуспевал во всём. И кто знает, что из него получилось бы, если бы не болезнь, которая дала осложнение на сердце. Вот тут юноша и осознал, насколько хрупко наше существование, сколь недолговечен человек и ... боже мой, не скатиться бы в слезливую риторику.

Лучше любых литературоведов расскажет об этом поэте его «Дневник» (1935-1939), опубликованный через одиннадцать лет после загадочной, скоропостижной смерти поэта.

Сюжета, разумеется, в этом дневнике нет по определению. Рассказывать о нём трудно; я выделю только несколько основных тем, а они, возможно, помогут нам понять тот единственный, изданный при жизни поэта в 1937 году сборник «Взгляды и Игры в пространстве». Вот самое начало «Журнала»:

Январь

Это просто мания у меня – писать предисловия, даже для журнала, чтобы объяснить, хотя бы себе самому, почему я его пишу, зная что это и глупо и излишне «литературно»; болтовня и самолюбование. Об этом же говорил Паскаль, читая Монтеня – «глупо и тщеславно». И всё-таки, хоть и с улыбкой, я позволяю себе составить это предисловие.

Я взялся за этот журнал, чтобы всякий день стараться расставить точки над «i» и особенно – относительно моего душевного состояния, чтобы придать упорядоченности, чего мне всегда не хватало, моим размышлениям, самоанализу, чтобы заодно упорядочить и мой стиль. На полях мне хотелось бы сохранить следы моей материальной жизни, например, деньги, которые я трачу каждый день, чтобы не потерять окончательно связи с реальностью, с вещами, которые всегда были мне чужды.

Вот предельно кратко сюжеты «Дневника», которые мне хотелось бы выделить. Прежде всего – поэзия и искусство; Гарно интересуется некоторыми писателями (Мориак, Кэтрин Мэнсфилд, Клодель, Кафка и, конечно же, Бодлер...), некоторыми музыкантами (Дебюсси, Равель, Бетховен...), некоторыми художниками (Моне, Сезан, японское искусство...), некоторыми философами (Эме Форе, Габриэль Марсель, Жак Маритен...). Сен-Дени Гарно делает наброски рассказов, повестей, сказок и романов. В «Дневнике» есть несколько его стихотворений, но о своей поэзии он практически не говорит.[1]

Повседневная жизнь ничего не значила для него: он признается в том, что у него нет практической хватки, что он перекладывает денежные вопросы на родителей. Несколько раз он говорит о своём желании бросить курить. Время от времени он упоминает о своих друзьях, о своих родителях. Умалчивает свои любовные связи (похоже, что их и вовсе не было). Он не описывает дом и места, где он гулял, ничего не говорит о своих поездках (например, в Европу в 1937 году), вообще не даёт никаких географических ориентиров, только даты. Ничего о том, чем он занимался в течение дня. Не говорит о том, что происходило в мире, но зато критикует франко-канадский национализм.

Больше всего внимания в «Дневнике» уделяется его самоанализу. Гарно всё время возвращается к вопросу о том, кто он и для чего он, к вопросам о его духовной и социальной жизни, к тем сомнениям, с которыми он относился к своему творчеству. Ему всё время кажется, что он «самозванец», «шкода-школяр». Говоря о критике его поэтического сборника «Взгляды и Игры в пространстве», он замечает:

«Я боялся только одного: не то, что меня не узнают, не то, что меня оттолкнут, нет, что меня  откроют, догадаются о том, что в моей книге есть что-то ложное, что-то бесчестное, фальшивое, какое-то коленце, какой-то обман, самозванство. А те, кто принимали мои стихи, разве не казалось мне, что я что-то украл у них, обманул, обвёл вокруг пальца. В той же мере, как мне кажется бесчестным быть любимым и уважаемым кем-то, кто меня не знает таким, каков я сейчас: он не мог бы не заметить обмана, как если бы я заманивал его какими-то нелепыми обещаниями, представляясь не тем, кто я есть на самом деле, пуская пыль в глаза, строя воздушные замки, потому что я сам не любезен, потому что сам едва ли существую, и потому, что у меня нет ничего за душой, я не могу ничего дать, да и принять не могу ничего (кроме только Бога, разумеется).»

Янсенизм да и только. Теперь мало кто вспоминает об этом религиозном учении, но Сен-Дени Гарно говорит о нём, говорит о своём страхе зла, о боязни стать морально нечистым. Всякое «счастье» вызывает у него подозрение, а применительно к себе – чувство вины:

«Счастье опасно, как всемогущество и любое опьянение! Надо стать хозяином себя, что возможно благодаря дисциплине подчинения и любви, чтобы уметь противостоять опасности счастья. Когда ребёнок думает, что он достаточно силён, чтобы действовать самому, с какой радостью он бежит от материнского надзора, от той руки, что поддерживает его, чтобы самому подвернуть себя опасности. И мы столь часто оказываемся побитыми и разодранными своими несчастьями, которые, стоит нам только выйти из нашего желания самоуничтожения, это становится очевидным – в нашем забвении прошлого, в том великом ослеплении, проистекающем из нашего опьянения жизнью. Ты вернёшься, моё бедное сердце, как в праздник, в тот же всепожирающий огонь; и то, что ты познало с таким трудом, ты забываешь тотчас. Быть, любить, светиться той молодостью, что как солнце освещает твоё лицо, охватить всё вокруг, следовать этому порыву, распространяя цветение, переполняющее тебя. Ты быстро забываешь о Боге, если Бог не держит тебя под своей пятой. Ты чувствуешь себя мудрым, как старец, а на деле – юнец, пытающийся всё прибрать к рукам, все игрушки, и те, что были тебе даны, и соседских детей, но утомление наступает быстро, так быстро, что ты чувствуешь тоску и всё ту же неутолённую жажду. Научиться отдавать всё и свою радость Богу, тем самым приближая себя к нему.»

Религия без сомнения была причиной его страданий, но она же и поддерживала его, мешая ему окончательно погрузиться в ощущение собственного бессилия перед жизнью.

Его отчаяние, ощущение бессмысленности всего достигает своей кульминации в 1937 году, после публикации его первого и последнего прижизненного сборника стихов.

«Я сломан, разбит, распылён. Мне не остаётся ничего кроме этого несносного обязательства, от которого я не могу отдохнуть, обязательства отдыхать, всё бросить, забыться, расслабить все мускулы; нет ничего кроме этого отчаяния, от всего, от ничего; спать и спать, последнее обязательство, как если бы надежда, обязательство надеяться. Ах, я люблю Бога, как если бы я в него верил (позже я скажу, в чём моя вера и почему она так далека, ведь будучи духовной, она не может существовать иначе, как только в духе, тогда как я стал – сама плоть, материален настолько, что плоть моя растоптала мою душу), и разве я не верю в Него тем более теперь, когда я стараюсь удержать Его в вытянутых руках, несмотря на переворот, совершившийся во мне, в самой моей природе, как последнее напряжение, как отчаянное стремление в то место моего духа, где ещё сохранились душа и воля, которые ещё пребывают, Бог ведает каким образом, сохранны в этой разрухе и в перспективе являют своего рода прямую линию сквозь видимые пространства той постоянной реальности, когда всё прочее разрушается, разваливается и уносится ветром ужаса, неприязни, отвращения и болезни?»

Гарно отказывается видеть в болезни объяснение своего недовольства жизнью:

«Точка зрения «болезни» недостаточна. Я всегда ощущал её и поэтому никогда не придавал особого значения моему физическому состоянию, если только не искал себе оправдания».

Он пишет о смерти:

«Никогда она меня не отвращала. Я всегда считал её освободительницей».

В конце журнала есть строки, которые, кажется, оправдывают предположение о самоубийстве Гарно (но я лично с этим предположением не согласен):

«Очищение смертью, которую избираешь сам. Соединяясь с ней, избегаешь сношений со всей низостью.

(Самоубийство – единственная святыня стоиков, сказал Бодлер)

Стоицизм – единственная религия без Бога, без И.Х.

Самоубийство Мушетт[2]»

Неотступное ощущение, пока читаешь «Дневник» Сен-Дени Гарно, – тоска, чудовищная грусть... и раздражение, похожее на гнев: как мог такой блестящий ум оказаться запертым в им же созданную клетку? Можно обвинять общество, семью, но мне кажется, что Гарно в большой мере сам создал ту драму, которую потом переживал до самой смерти... он сам создал свою боль «гадкого нищего»; однажды он поднял парус, чтобы сбежать от себя, и уже не смог найти свою прежнюю дорогу «прерванного одиночества».

Не знаю, что мне удалось рассказать о Сен-Дени Гарно, исходя из его дневника, но теперь мне представляется возможным поговорить о его сборнике стихов, повторюсь, единственном прижизненном сборнике, изданном за свой счёт; на этот сборник стихов он возлагал большие надежды, увы, не оправдавшиеся. Хотите – верьте, хотите – нет, но об этом авторе есть два совершенно противоположных мнения. Есть литературоведы, которые утверждают, что творчество Гарно – новая страница в истории литературы Квебека, а есть и такие, которые ставят под сомнение это утверждение, говоря, что наследие Гарно – мизерное (всего 28 стихотворений в его единственном сборнике), что всё, за что бы он ни брался, он бросал на полпути, так ничего не достигнув, что, если бы не его родословная и счастливые знакомства, сам он ничего из себя не представлял бы. Что ж, злопыхателей всегда завались. Мне лично его творчество видится и значительным и показательным, даже - символичным. Подобно Рембо и Неллигану – всего три года активной поэтической и окололитературной деятельности (издание журнала, переписка, и только потом – «Дневник»), потом сознательный уход из литературы (его приятель и соредактор Робер Эли где-то (не могу вспомнить, где я это прочитал) поведал, что Гарно ему признался однажды, что ему просто надоело писать.

Гарно – фигура в высшей степени не однозначная. Припомним, что в тридцатые годы в Квебеке главным литературным направлением оставалось почвенничество, каким бы критическим оно не стало со временем. Гарно впервые заявил о себе, как об индивидуалисте «над схваткой», которого не интересуют социальные проблемы, который занят прежде всего собой и своими ощущениями. Вспоминается совсем не похожий на него Маяковский с его заявление «Я – поэт, этим и интересен, об этом и пишу». Совершенно в ином контексте вспоминается также Мерсо, главный персонаж романа Альбера Камю «Посторонний». Не могу объяснить внятно, но у меня есть ощущение, что Гарно жил безразлично, как Мерсо. Сен-Дени Гарно – безусловно, модернист в самом что ни на есть европейском духе этого слова. Предтеча экзистенциалистов, он читал и сюрреалистов, и Элюара, и Жюля Сюпервьеля[3], и Пьера Реверди[4]. Гарно был оскорблён холодным приёмом, оказанном его книге. Он изъял тираж из обращения и постепенно вовсе отошёл от литературы, покинул Монреаль, уединился в родовом поместье в Сент-Катрин-де-Фосембо, где жила и его кузина Анн Эбер (на неё он действительно оказал решающее влияние, о чём мы поговорим в статье об этой писательнице).

Так в чём же новаторство, в чём модернизм Гарно? По мнению Мишеля Бирона, одного из составителей монументальной «Истории квебекской литературы»(2007), модернизм Гарно в первую очередь связан с использованием верлибра. Согласен, в точки зрения европейца – это не новость, но в Квебеке тридцатых... Мишель Бирон в своей книге «Де Сент-Дени Гарно» (2015) приводит такой анекдот, рассказаный ему актёром Жилем Пеллетье, который говорит о своём отце, критике и издателе Альбере Пеллетье. Тот, посмотрев стихи Гарно, сказал: «Сен-Дени Гарно талантливый человек, но почему он не пишет в рифму, как все настоящие поэты?»

Другой аспект новаторства Гарно для Бирона в том, что поэт не отвечал «критериям» своего времени, что выражалось в «бесконечных поисках себя и в требовательности к поэзии, поэзии без «фа-фа», в которой форма сливалась с содержанием». В доказательство он приводит строки из стихотворения «Вечное начало» (странно, что в переводе Т.Могилевской в антологии «Поэты Квебека» я этих строк не нашёл. Ах, да! Это же только фрагмент стихотворения, а приводимые ниже – три заключительные строки. Вот и разгадка. Но всё равно странно, что воспроизведено только самое начало).

Создавать из остроумия пространство аналогичное тому, что «по ту сторону»

И находить в этом сужении материю

Для жизни и искусства[5].

Я надеюсь, что мой читатель ещё не окончательно потерялся в сносках. Мы говорили о модернизме Гарно в интерпретации Мишеля Бирона. Ещё одной чертой модернизма у Гарно может служить и его отказ от творчества, уединение, «размышления внутрь». Он говорит, что Гарно умер для самого себя до его смерти от сердечного приступа. Бирон преподаёт литературу и замечает у студентов то измерение, в котором они заодно с Сен-Дени Гарно – отстутствие ориентиров, когда задаются вопросом, где же центр... «Для них актуальность Сен-Дени Гарно целиком выражена в знаменитой строчке «... в невесомости прыжка, пожалуй, // я, без опоры, могу отдохнуть».

Я дважды принимался перевести это стихотворение[6], но в конечном счёте решил остановиться на переводе Т. Могилевской

На стуле устроился я кое-как

Однако нет хуже удобного кресла

Я в нём неизбежно засну и умру.

Но дайте мне мчаться над горной рекой

По скользким камням пробегая вприпрыжку

И я обрету застывая в полёте

Устойчивость и передышку.

Продолжение следует

---

[1] В этой связи хочется привести выдержку из его письма матери от 29 марта 1937, после того как Клод-Анри Гриньон (Вальдомбр) жёстко раскритиковал его сборник «Взгляды и Игры в пространстве» в газете «Вперёд!», издаваемой в Сент-Иасэнте, от 26 марта 1937: «Этой статьи как если бы вовсе не было. Я знаю, что в моей книге есть слабые стороны, но пока ни один критик не указал мне на них. Мне иногда кажется, что я сам должен буду написать на себя  критическую статью, чтобы показать то, что по-настоящему слабо в ней»

[2] Не могу ручаться, что прав на 100%, но похоже, что речь идёт о повести Жоржа Бернаноса «Новая история Мушетт»(1937)

[3] Вот стихотворение, взятое из сборника «Дебаркадеры» которое так напоминает стихи Гарно:

Гора берёт слово

Вот моя жёсткая тишина, бросающаяся на малейший шум.

Я страдаю, не умея дать отдохнуть моим крутым склонам,

На которых возможно лишь поверхностное гостеприимство,

Ведь моё движение – вертикаль,

А питаюсь я только сухой лазурью небес.

Я вижу ели, вонзающиеся в меня неподвижные паломники,

Влекомые к голой вершине.

Долины, равнины, травы, леса, не обижайтесь на высокомерие моих пиков.

Нет большей жажды моря, чем моя – вся – горизонт, подвижный,

о котором мне облака рассказали.

Без отдыха к нему стремятся мои самые сокровенные источники,

Самые живые, самые свежие,

Они никогда ко мне не вернутся.

Но я продолжаю надеяться, я...

[4] Стихотворение иллюстрирующее стиль Реверди в переводе В.Кормана:

Я простёрт под завалами пепла и праха.
Ты на золоте, крепко вколоченном в твердь.
Мне отрезан возврат в бездну горя и страха.
Я уж нА небе нынче,
превыше, чем смерть.

Я навек убежал из отчаянной тьмищи.
Мне уже не вернуться. (Дошёл до конца).
Мне нигде на земле не найдётся жилища.
Соль земли проступает чертами лица.

Ты ж попробуй, и эха -
твоей несвободе,
чёрной скуке твоей - поищи меж теней,
в мрачном сердце твоём и во всём небосводе,
чтобы было слышней

[5] Вот полный текст этого стихотворения

Человек определённого возраста

Скорее молодой и скорее старый

С глазами полными заботы

И с очками без никакого цвета

Сидит у основания стены лицом к стене

И говорит я буду считать от одного до ста

На сотне всё будет кончено

На этот раз и раз и навсегда

Я начинаю    раз два     и прочее

Но на семидесяти трёх он уже не очень знает

Это как когда думают сосчитать удары в полночь

А выходит одиннадцать

А темень как ей положено

Пытаются воссоздать с пространствами ритм

Но только когда это всё началось

И ждут следующего часа

Он говорит тогда     надо с этим кончать

Начнём пожалуй ещё разок

Раз навсегда

От одного до ста

Один...

Как-то раз я сделал стихи

В которых был луч

От центра к периферии и дальше

Но случилось

Как если бы не было периферии, а только центр один

Как если бы я был солнцем: вокруг пространства без меры

Разбегаются по лучу, вдоль луча,

Достигают внушительной скорости снаряда

Есть ли такое центростремление, которое может помешать убежать

Какой вогнутый свод небес протыкают

Когда разгоняются чтоб разорваться в том «по ту сторону».

Но узнают что земля не плоская

А сферическая и что центр не посреди

Но в центре

И узнают длину луча ту дорогу часто хоженую

И знают скоро поверхность

Сферы измерено всё исследовано и замерено старых тропинок

Протоптанных всех

Тогда дело худо

Растягивать до предела периметр

Надеясь на трещинку в сфере

Надеясь на взорванность пределов

За чем находят свежий воздух и свет

Увы порой отчаянье

Бросок по всему лучу становится

Точкой смерти на поверхности

Так человек

На слишком короткой дороге из боязни порта

Укорачивает шаг и медлит прийти

Мне же надо бы стать деликатней

Для того чтоб деля на бесконечность конечное расстояние

От хорды к дуге

Создавать из остроумия пространство

аналогичное тому, что «по ту сторону»

И находить в этом сужении материю

Для жизни и искусства

[6]Вот эти два перевода :

Совсем неловко мне сидеть на этом стуле,

Но хуже, но страшнее  во сто раз в уютном кресле

Если сел – заснешь, заснув – умрёшь, 

Я сел,  заснул и умер.

Но если прыгаю через поток бурливый

От камня к камню, скользкие прыжки,

То в невесомости прыжка, над миром,

Я без опоры отдыхаю,  я лечу

Лечу, летаю и, представьте, отдыхаю.

***

Такой неловкий этот стул, сколь неудобен,

Но кресло – смерть, чуть только сел – заснул,

Я сон гоню : засну и околею

Вот если реку пересечь прыжками

От камня к камню, скользкие прыжки,

То в невесомости прыжка, пожалуй,

Я, без опоры, могу отдохнуть.