Антологии квебекской литературы - 56 - Робер Шокетт (продолжение)

Принц поэтов и кризис эпохи

Мы продолжаем наш разговор о Робере Шокетте и теперь нам интересны три его ипостаси: поэт, который стал директором литературного журнала и одновременно был новатором, создающим жанр радиотеатра или радиоромана, по определению Стефани Бернье из Шербрукского университета[1]. Его поэтическую ипостась представляет сборник стихов «Метрополитен музей»(1931). В этом сборнике Шокетт делает крутой разворот от почвенничества к урбанизму и, подобно Верхарну, воспевает механизацию, науку и жизнь больших городов. Правда в конце поэмы он ужасается перспективам будущей цивилизации, когда у человека «будет больше вещей, чем желаний...», когда

Раздражён бесконечным и горьким досугом,

Он коснётся своей летаргичной рукой

Той стерильной и немощной скуки-докуки

(...)

Что случится тогда с моей расой трагичной

На боку у планеты? А мне – наплевать,

Чем закончится наша мечта-авантюра ...

Надо яростно жить, продолжая мечтать...

В статье Стефани Бернье красной нитью проходит мысль о том, что литература и радиовещание в тридцатые годы ХХ века были связаны гораздо более тесно, чем можно было бы предположить. Она утверждает, что радио и было тем «модерном», к которому стремились поэты. А в случае Шокетта роль директора журнала была как бы промежуточной между интимным делом поэзии и публичным делом радиовещания. Журнал тоже расчитан на массового читателя, но остаётся чем-то осязаемым, к чему можно вернуться, тогда как отзвучавшее слово – вот уж модерн так модерн – исчезает навсегда. В этом смысле феномен авторской песни тоже близок нам и понятен, но одно дело найти диск и слушать песню, пока не выучишь наизусть, а другое дело – радиороман, который вряд ли кто-нибудь будет переслушивать, даже если он окажется на диске. Зато какое удовольствие послушать пятнадцать минут после ужина или во время такового в кругу семьи и близких друзей. Есть, что обсудить, о чём потолковать.

Стефани Бернье говорит о бумаге, журнале или книге, как о традиции, а радио связывает с модернизмом, с быстротекущей жизнью общества, когда исчезает необходимость в возврате к написанному – только чувственное восприятие, мгновенный контакт, оставляющий ощущение, которое в свою очередь может послужить творческим импульсом и т.д. Можно соглашаться или не соглашаться с этим мнением, но, если говорить о модернизме, то радио действительно уникальный инструмент воздействия на массы слушателей, которые вольны слушать или не слушать – полнейшая свобода с одной и с другой стороны.

Так вот, в 1929 году Робер Шокетт становится директором «Современного журнала» (назовём его для краткости «Современником»). Мадлэн, подруга и почитательница Неллигана, о которой мы уже говорили прежде, отдала ему бразды правления в момент, когда тираж журнала упал вдвое и сам журнал был в полушаге от банкротства. Шокетту двадцать четыре года, и он полон энтузиазма и надежд на возрождение журнала. У него есть своя программа и номером первым идёт отказ от следования парижской моде и «создание франко-канадского, а не французского журнала». Кроме того он расчитывает на поддержку «настоящих авторов», для которых журнал станет «важнее даже их собственных книг». Постоянной рубрикой должен был стать «ежемесячный экскурс в литературу и искусство Квебека», авторами которой среди прочих были литературный критик Альбер Пеллетье[2] и искусствовед Анри Жирар[3]. Луи Дантэн, о, вездесущий Дантэн, покровитель новых поэтов, фигура более чем заметная в литературе Квебека, советовал Шокетту публиковать романы квебекских авторов, хотя в одном из писем заметил: «Вы, конечно, зависите от своих читателей, коих вы должны ещё привлечь, но я не сомневаюсь, что у вас получится и привлечь их, и развить их вкус, испорченный годами сентиментальной жвачки, что вы сумеете дать вашей публике то образование, без которого они не смогут отличить настоящей литературы от писательских поделок». Однако, увы, продолжала публиковаться в журнале Шокетта французская бульварщина, а из квебекских романов – только «Монреальские наброски» Эмиля Кодерра, известного под поэтическим псевдонимом Жана Нарраша. 23:1 в пользу бульварщины. Другими словами, этот пункт программы Шокетта был совершенно провален, хотя в его команде были и Лувиньи де Монтиньи и Оливар Асслэн, о которых мы говорили в предыдущих выпусках «Квебекских Тетрадей».

Другой пункт программы Шокетта – новая рубрика «Сад поэтов». Она должна была  открыть дорогу новой поэзии. И действительно в журнале, который в среднем был страниц шестьдесят, около десяти страниц были отданы молодой поэзии Алисы Лёмьё, Эмиля Кодерра, Эвы Сенекаль, Жоветты Бернье, Альфреда Дероше, Розэры Дион-Левек и Симоны Рутье. Несколько стихотворений самого Шокетта тоже были опубликованы за те два года, пока Шокетт был директором и вдохновителем журнала.

Ещё одно новшество – репродукция произведений искусства, например, в номере, где представлены работы учащихся Монреальской школы изящных искусств: всевозможные техники исполнения, разнообразная тематика, но главное – на обложке – афиша выставки юных дарований, а не маститых художников, выглядела, как вызов общественному мнению. Кроме того, Шокетт пытается расширить художнические горизонты, публикуя статьи о галереях, музеях и выставках в США и Европе.

Если полистать номера журнала, то заметна их эклектичность. Под одной обложкой собраны и научные статьи и критические, и заметки путешественников, и письма читателей, и обязательная колонка редактора, в которой отчасти объяснялось почему такие разнородные материалы были собраны вместе. Надо сказать, что угодить всем практически невозможно, что Шокетту приходилось лавировать, чтобы не потерять одних и не отвратить от журнала других. К тому же финансовый вопрос играл немаловажную роль, поэтому в журнале была и реклама, черно-белая и цветная. Меня нисколько не смущает тот факт, что Шокетт так скоро отошёл от директорства. Он был поэтом и поэтом-новатором, а этим всё сказано.

После получения премии Давида, Шокетт несколько раз бывал в Штатах и заметки об этих путешествиях появятся в журнале. Нас же особенно интересует его поездка в Нью-Йорк и его визит в музей Метрополитен. Естественно, что первая публикация того, что было задумано отдельной книгой, появилась в его журнале в виде газетного очерка и набросков к поэме. Замечательно и то, что в окончательном, книжном варианте поэмы не было ничего из её журнального варианта. Поэма с иллюстрациями, художническая поэма, поэма как произведение искусства, в том числе и издательского, такой она была задумана и воплощена в 1931 году. Шокетт в этой поэме, сочетающей классический александрийский стих и рубленные строчки в духе модернизма, хотел представить читателям гигантскую фреску, в которой были бы совмещены все эпохи истории человечества: первобытный мир, египетская цивилизация, халдейская, ассирийская, греческая, римская и, наконец, христианская. Апогеем этой поэмы стал современный город и музей, вобравший в себя лучшие образцы мировой культуры. Поэма-эпопея обращённая в будущее – грандиозная задумка достойная по-настоящему вдохновенного поэта.

В этом храме из камня, где в ссылке искусство,

Прожил я средь бесчётных веков только день,

Предо мною прошли поколенья, я шёл за ступенью ступень

Вслед, насквозь, поперёк этих толп, что замешаны густо,

Тёмных, прошлых... они, озарённые светом иным,

Посребрённые им шли... Как в храме их слышалась поступь,

Так ступали они, развернув напоказ свои торсы,

Лица в профиль и взгляд за пределы пределов земных.

Сыновья их входили в другие эпохи, себя изменяя,

Создавая себя, обращая ничто в чудеса,

О, папирус живой, человек, ты себя написал,

Как божественный знак, непрочтённым в веках оставаясь!

Так в самом начале поэмы «Музей Метрополитэн» Шокет описывает древний Египет.

В журнале Шокетта за ноябрь 1929 года вышел очерк, своего рода отчёт о поездке «Три часа в Музее Метрополитен», что-то среднее между поэзией и журналистикой. Автор говорит больше не о фактуальной стороне визита, а о том впечатление, которое музей произвёл на него: «Три часа в Музее Метрополитен, а надо бы три дня, три недели, три месяца. Так много всего для глаз, так много для духа. Всё пробуждает творческое начало, воображение, желание увидеть больше, схватить суть, познать, своего рода тёмное томление души в преддверии бесконечного разнообразия Истории и в ограниченности времени». В статье угадывается зарождение поэмы: «Этого было достаточно, чтобы я почувствовал в душе особую дрожь».

 Рукопись поэмы примерно того же времени. О том же говорят и вот эти начальные строки поэмы:

И вдруг случилось: пробудилось сердце

И встрепенулась тело, как листья на ветру,

Как вздох дремавшей целый день души

(...)

Я рождался для Земли, и для Людей, и Небо

Мне развернуло грудь, туда вложило свет.

Структура очерка и структура поэмы повторяют друг друга: прохождение через залы как путешествие вглубь истории. Возврат к современности происходит у открытого окна: «Я проходил мимо окна и остановился, увидев дерево. О, свежие побеги, о, густая листва, столь насыщенная жизненными соками! А там, за ним, в ярком послеполуденном зное высились небоскрёбы, как победный радостный крик...».

Луи Дантэн в одном из писем Шокетту замечает, что связь двух частей, музейной и современного города, слишком слаба. На что Шокетт ему отвечает:

«Если вы можете припомнить тот начальный текст, который я вам прислал, то теперь вы можете убедиться, что я изменил разделение двух частей поэмы, той, где говорится собственно о музее, и той, что посвящена современному городу. (...) Жест посетителя, когда он хочет вырваться из пут музея и снова войти в ритм современной жизни, помещён уже в первой части; посетитель осознаёт своё место и время уже в самом музее. (...) Этот переход обозначен птицей, ничтожной с точки зрения всех этих цивилизаций, но живой, тогда как все они уже прах».

И это столкновение миров происходит уже в стенах музея:

Задумчив шёл я сквозь свершившиеся расы,

Когда в окне меж двух доспехов вдруг

Услышал теньканье.. Пичужка, сколь мала ты,

И так нежна – аж захватило дух –

И все творения, свидетельства столетий,

Пропитанные меланхолией веков,

Которые дремали, как змея в поэте,

Подняли голову, прислушались, как свеж и нов

Тот голос (...)

Два зала из трёх, представленных в очерке «Три часа...» (Египет и Греция) составляют часть постоянной коллекции музея. Погружение в жизнь современного города происходит в зале американского искусства, урбанизм как живая картина модернизма. Здесь тон меняется с поэтического на журналистский и американское искусство оценивается критически: «Если судить по работам, собранным в этом зале, то очевидно, что настоящей американской скульптуры как направления ещё нет». Этого изменения тональности в поэме нет и не могло быть, потому что статья заканчивается сравнением американской и канадской действительности и Шокетт говорит о нью-йоркском музее, что это «место обучения и воспитания молодежи  и приучения её к делам искусства».

Поэма, когда она вышла отдельной книжкой, была снабжена гравюрами работы Хольгейта, которые не просто иллюстрировали её, но закрепляли художественный принцип поэмы, добавляя ей ещё одно измерение – встречи изобразительного искусства с поэзией. Но этого мало... в декабре 1931 года, месяц спустя после выхода книги в свет Шокетт продекламировал на волнах радиостанции СКАС свою поэму в сопровождении трио Марковского в рамках передачи «На пороге мечты». К сожалению эта запись не сохранилась, но совершенно очевидно модернистское желание Шокетта сочетать воедино разные искусства, а это – очень смелое решение, учитывая консерватизм тогдашнего Квебека.

Шокетт хотел использовать радио как ещё один инструмент поэзии. И он создал три радиопрограммы в тридцатые годы ХХ века: «Пора мечтаний» - часовая передача в сопровождении оркестра газеты «Пресса» по вторниками с 22-30, которая просуществовала с ноября 1930 года по март 1931. Программа «На пороге мечты» была своего рода продолжением «Поры мечтаний» (записи этих выступлений Шокетта по радио сохранились), с той лишь разницей, что с ноября по декабрь 1931 года это были записи выступлений поэта в сопровождении трио Марковского перед публикой, собиравшейся в магазине «Малый Версаль». Третьей радиопрограммой была передача «У светлого источника» по вечерам каждый вторник с 22-20 в сопровождении пианиста-импровизатора Альфреда Лалиберте. Принцип построения всех трёх программ был тем же: выбор стихов и чтение их самим Шокеттом в музыкальном сопровождении. При этом выбор стихов от программы к программе становился всё более «канадским», а это означало, что Шокетт, будучи директором журнала и одновременно сотрудником радио искал, находил и пропагандировал новые, молодые таланты.

Благодаря этой работе, у Шокетта было довольно много потенциальных авторов, но предпочитал он своих ровесников и в общении с ними чувствовал себя мэтром. Вот, например, фрагмент из его письма Альфреду Дероше:

«Присылай мне всё, что ещё не было опубликовано; что же касается твоих баллад, кроме того, что сам жанр мне не нравится, и мне очень жаль, что ты упорствуешь, продолжая писать их, он ещё и очень труден для радио. Мне кажется, что у меня получается приучать публику слушать поэзию, и мне не хотелось бы терять её, предлагая ей вещи слишком «литературные» или слишком рафинированные.»

Шокетт придирчиво выбирал тексты для радио. Ему важно было, чтобы его слушали, но при этом он старался продвигать молодую франко-канадскую поэзию. Он тем самым оказал необыкновенную услугу квебекской литературе и в этом, вероятно, его главная заслуга. Зверя радиовещания надо было кормить всё новыми и новыми авторами, новыми, ещё не изданными произведениями. Многие стихи квебекских авторов впервые прозвучали по радио. Вместе с тем, Шокетт много работал над подачей стихов, а потом и рассказов, чтобы они были «зримыми» для радиослушателей. Вышло так, что Шокетт был тем, кто разрабатывал принципы радиотеатра или, как он сам называл это – «радиофильма».

Сам Шокетт понимал значение того, что он делал для радио и одновременно для квебекской литературы как директор журнала «Современник» и радиожурналист. Но многие из его товарищей считали, что тем самым он губит свой поэтический дар. Вот, например, письмо Альфреда Дероше от 18 ноября 1931 года:

«И позволь мне дать тебе дружеский совет: я восхищён тем, что ты делаешь для пропаганды поэзии в Канаде; но как-то вечером, слушая, как ты произносишь «Убирайся, жестокая Любовь», я невольно подумал (...) не пал ли ты жертвой иллюзии, став исполнителем, тогда как ты на сегодняшний день – Творец, лучший творец поэзии в Канаде. Я боюсь, что та растрачиваешь себя на все эти выступления-концерты, посиделки у камилька, часы поэзии и т.д. и т.п. Всё это замечательно, но мне кажется, что твоя самоотдача этому делу последние два года не стоит первых пяти строф твоего «Корабля в Тумане».»

Так или иначе, но после двух лет директорства Шокетт покидает журнал (Мадлэн вернулась и снова заняла директорское кресло, но, вероятно, это было не главной причиной ухода Шокетта с этого поста). В дальнейшем он будет продолжать свою работу на радио. Мы ещё вернёмся к теме литературы на радиоволнах, но пока нам важно ещё раз сказать о переходе Шокетта от почвенничества к городской поэзии и поэзии модерна.

Третий его сборник «Новые стихи» вышел в 1933 году. И этом сборнике Шокетт воспевает огромность Америки и достижения ХХ века, всё, что наполняет его гордостью быть современником железных дорог, океанских лайнеров, подводного кабеля, соединившего Америку с Европой, телеграфа, авиации и т.д.

В поэме «Локомотив» - география «от океана до океана» общеамериканского размаха. Здесь ощущается кинематографический принцип наложения множества планов ради создания ощущения единовременности происходящего. Идея использовать трансканадскую железную дорогу как символ страны в тот момент была оригинальной. Он использует её вновь тридцать лет спустя в поэме, посвящённой столетию канадской конфедерации. Вот первое стихотворение этой тематики.

О, железный Пегас, оживлённый людьми!

Горделивый, горячий, несущийся вскачь,

Паром пышет, летит в ореоле удач,

Прорываясь сквозь бури в дыму он летит,

Зарываясь в туман,  разрывая дожди,

Утро, вечер, в долинах вдоль рек, и в тоннель

Через горы; и свист из могучей груди

Мощен, грозен, разносится гулко, вольней  

От того, что препятствий не ведает он.

День и ночь он летит и его перегон

К горизонту, туда, где стеною дожди,

Тучи плотно, как горы, стоят впереди...

Он откуда летит чёрный локомотив?

Из Ванкувера, от берегов океана.

Сколько дней он торопит стальные пути,

Что поют, точно скрипка в руках великана!

По стране как по струнам летит... впереди

Уж Скалистые горы, что держат в ладонях

Чашу неба, в сапфирной воде ледяной

Пики гор, пики сосен зелёные тонут,

Погружаясь в небесный высокий покой,

И как лемехи в почву, в густейшие тучи.

Там, на горных уступах, на каменных кручах

Видны туры и гризли, за горной страной

Плодородные земли Альберты, полесье,

Взмах крыла и взмывает орёл в поднебесье

(...)

Опять долины, скалы, там – озёра,

Что соснами затенены, в них светлые ручьи

Вливаются... вот мчится поезд, вот стучит

Локомотив его по рельсам споро,

Любуюсь я: страна открыта взору,

И пламенный пробег, от счастья – хоть кричи –

Стрела живая пролетает скоро

От берега до берега, полна простора 

Поэма Севера – то счастье без причин.

И все провинции влекутся вслед строкой Гомера

О, наслаждение, тебе возможна ль мера –

 По всей Америке единым духом мчать!

Этот сборник подготавливал последнюю поэтическую книгу Шокетте «Морская сюита» (1953), двадцать лет вынашиваемую огромную многочастную поэму в двенадцати песнях. 330 страниц – впечатляет. Прочитать всю поэму – мучительно трудно, во всяком случае, признаюсь, я не смог её осилить. Первые страницы я читал вдумчиво, с почтением к такому труду, потом внимание моё рассеялось, я стал листать, просматривать, выхватывая отдельные строки. Любовная поэзия с эпическим размахом! Об этой поэме я вот что прочитал в учебнике франко-канадской литературы глубоко уважаемого мною Жерара Бессетта, творчеству которого я предполагаю посвятить не одну, а может быть даже и не две наши «Квебекские Тетради»:

«В чём основная мысль «Морской Сюиты»? Мужчина и женщина любят друг друга столь чистой, столь возвышенной любовью, что им невозможно удержаться на такой высоте любви, невозможно достичь совершенства. Тогда они, чтобы сохранить память о своей любви, решают расстаться. Но душа не может согласиться с таким решением. И это драма, которой море даёт свой простор, своё движение, а смерть –  логическое завершение этой драмы. (...)

Случай этой поэмы Робера Шокетта – своего рода анахронизм во франко-канадской литературе в середине ХХ века, в том смысле, что автор, придерживаясь традиционного стихосложения и вдохновляясь литературной традицией, оказывается как бы вне времени. Как если бы не было великой войны с её тревогами и страхами...»

Мне хотелось бы воспроизвести здесь сонет из «Морской Сюиты» Робера Шокетта в переводе Вл. Васильева:

Я ждал тебя, любовь, кипучая дикарка!

Ты постучалась в грудь мою в начале дня,

Меня объятьями приветствовала жарко

И до самих богов возвысила меня.

Я ждал тебя, любовь. Как в море вал девятый,

Огромна и сильна, всё, всё перебороть,

Надеюсь, можешь ты, и петь зажгла меня ты,

До помраченья петь про душу и про плоть.

А значит, нам теперь идти одной тропою.

Вот лик твой, вот твоя ладонь. Так уготовь

Мне осознать тебя во мне, моя любовь.

Я слёзы ощутил, дрожу перед тобою,

И дотянуться я лишь в силах с час такой

До сердца робкого робеющей рукой.

А завершить наш разговор о Робере Шокетте я предлагаю исчерпывающим в своей краткости суждением Лорана Майо, которое я нашёл в его книге «Квебекская литература» (1997):

«Карьера Робера Шокетта (1905-1991) была во многом амбициозной. «Наперекор ветрам»(1925)  был многообещающим сборником, романтизм его был наивен, но энергичен, захватывающ. «Музей Метрополитен» (1931) – фреска (или фильм) об искусстве и истории человечества от папируса до небоскрёба. «Новые стихи»(1933) воспринимают эстафету эпохи индустриализации, транспорта и средств массовой информации от Атлантики до Тихого океана. И, наконец, «Морская Сюита»(1953) выстаивает шесть или даже семь тысяч строк с зыбким постоянством морских волн и их предсказуемым символизмом. Геркулес или Сизиф?»

Этим вопросом Лоран Майо заканчивает свой кратчайший обзор поэтического творчества Робера Шокетта. Интересно и то, эта характеристика находится в главе «Рифмоплёты и поэты». При этом Майо выделяет «четырёх великих и старших» и, увы, Робер Шокетт не в их числе. Вот об этой четвёрке «великих и старших», т.е. об Экторе де Сен-Дени Гарно, об Алене Гранбуа, об Анне Эбер и о Рине Ланье мы и станем говорить в ближайших номерх «Квебекских Тетрадей»

---

[1] Я нашёл её статью о Шокетте в электронном журнале «Эрудит» за № 20. Её наблюдения показались мне очень интересными, поэтому я решил использовать статью в этом нашем разговоре.

[2] Сколько всего можно было бы рассказать о людях той эпохи! Пеллетье, например, в 1933 году станет главой издательства «Эльзевир» и первой книгой этого издательства будет «Полуцивилизованные» Жана-Шарля Харвея. В 1935 году Пеллетье создаст свой журнал «Идеи», с которым среди прочих будет сотрудничать и Шокетт.

[3] Жирар тоже был заметной фигурой в журналистике той поры. Он был одним из тех, кто во многом определил литературную судьбу Габриэлы Руа, крупнейшего квебеского автора, которой мы посвятим не одну страницу в наших «Квебекских Тетрадях»

Антологии квебекской литературы - 55 - период между двух войн

Кризис роста в период между двумя войнами

(1930-1945)

Не трудно догадаться, почему мы решили выделить этот период, а не продлить его, как делают многие литературоведы, вплоть до 1960 года, говоря о новых тенденциях в литературе Квебека. Мне представляется разумным завершить разговор о становлении квебекской литературы, начавшимся с Монреальской литературной Школой, с размежеванием литераторов на модернистов и почвенников, тем «кризисом роста», который был неизбежен и исторически связан с общим кризисом, экономическим и политическим, в обществе, где царили англо-американский капитал и католическая церковь. Но мне совсем не хочется приниматься за разбор экономической или политической ситуации в Квебеке до Второй Мировой войны и во время оной. Скажу только несколько слов о, так сказать, «интеллектуальном климате», чем он отличался от периода начала ХХ века.

Конфликт между модернистами и регионалистами себя исчерпал и новое поколение писателей не пыталось его возродить. Какой бы ориентации они не придерживались, были они почвенниками или модернистами, все они стали придерживаться мнения, что новое время призывает всех к действию, что «искусство для искусства» - принцип отживший, что каждый должен занять определённую позицию. Относительное благополучие после Первый Мировой войны было недолгим: биржевый крах 1929 года, возникновение фашизма, страх перед Советами, эхо гражданской войны в Испании (1936-1939), а затем и Вторая Мировая война, которая, хоть и не напрямую, но затронула квебекское общество. Если предыдущее поколение могло себе позволить дурачиться, выкрикивая дикие сюрреалистические лозунги, то поколение, созревшее к 1930 году, стало смотреть на мир с пессимистической трезвостью. Безработица, фашиствующий национализм, всё более настойчивые призывы Церкви к порядку, к следованию традиции, всё это убеждало интеллектуальную эллиту Квебека в том, что либерализм и материализм потерпели фиаско в той же мере, что и возврат к ценностям патриотического романтизма. Но давление Церкви было таково, что писатели воочию убедились в идеологической мощи идей Лионеля Гру (главенствующая роль церкви, возврат к земле, прославление прошлого, культ «расы», отрицание индивидуализма, города, Америки и т.д.), что выразилось в политике, когда в 1936 году к власти пришла новая партия Национального Единства (Национальный союз) во главе с Морисом Дюплесси.

Но, если прежние ценности вновь обрели силу в начале 1930-х, то это – лишнее подтверждение, что в духовном мире квебекского общества наступила реакция, наступил кризис. Тяжелейшее чувство ностальгии красной нитью проходит во многих произведениях той поры, но это не продолжение традиции, а скорее наоборот – её критика и упадок. Реальность уже давно не соответствовала тому, что воспевалось с такой неимоверной ностальгией. Церковь и консервативно настроенные политики обвиняли в упадке нравов город, урбанизацию и индустриализацию, прославляя аграрный Квебек прошлого века с его традициями и почитаниями старины, но в повседневной жизни преображение чувствуется во всём. В Монреале уже более милиона жителей, появились трамваи, коммерции; французская культура смешивалась всё больше с американской, звуковое кино стало развиваться стремительными темпами, радио стало предметом повседневной жизни и звучало практически во всех домах, газеты многократно увеличили свои тиражи и стали много дешевле, доступнее практически для всех. Безработица и связанная с ней нищета сделали контрастней расслоение общества, голос рабочих стал слышнее, впервые женщины заявили о своих правах, стали возникать всякого рода организации, например, студенческие, но под эгидой католической церкви, хотя и в ней среди священников стали заметны расхождения во взглядах и охлаждение паствы стало ощутимей; всё это в шестидесятые годы приведёт к полному упадку Церкви в Квебеке.

Вторая Мировая война стала поворотным пунктом в идеологии прежних ценностей. Экономика вышла из глубокой депрессии и началась эпоха стремительного роста. В политике после плебисцита 1942 года по поводу воинской повинности стало очевидным размежевание между франкоязычным населением, которое было против участия Канады в войне, и англоязычным. После окончания Первой Мировой войны федеральное правительство пообещало Квебеку, что призыва на действительную воинскую службу не будет, на деле же оказалось, что воинская служба стала чуть ли не единственным источником дохода для семей десятков тысяч безработных. Всё это так, и мне кажется, что всё это всем известные и не подлежащие сомнению факты. Нас же теперь интересует то, что происходило в литературе той поры.

Мы говорили уже о влиянии французской культуры на умонастроение квебекской интеллигенции; многие молодые люди получили образование во Франции в начале века, многие даже предпочли остаться жить во Франции, но после оккупации должны были вернуться в Канаду. Мы говорили также и о сильном влиянии американской культуры. Следует упомянуть и о расширении социальной базы интеллектуальной эллиты, в которую стали вливаться женщины, получившие, наконец, возможность учиться в университетах и занимать должности, которые прежде были им не доступны. Молодое поколение теперь уже открыто и возмущённо говорило о том, что Квебек по всем параметрам отстаёт и от англоязычной Канады и от США.

Литература этих лет отражала то, что происходило внутри и вне Квебека, в деревне и в городе; она ставила вопрос о порядке и об авантюризме в традиционном обществе, и обо всём в газетах и журналах, по радио, а потом и через телевещание говорилось лихорадочно, беспорядочно, вспышками, всё это намечало грядущие грандиозные перемены. Пример Альфреда Дероше – самый говорящий из возможных примеров. Женщины, особенно в поэзии, стали гораздо заметней. Молодые писатели, обращаясь к модернистской тематике, подготавливали настоящую литературную революцию, хотя их произведения были ещё не так заметны, как «классические» почвеннические, ставшие апофеозом этого жанра, стоит лишь упомянуть романы Клода-Анри Гриньона, Феликса-Антуана Савара, Рэнге, Лео-Поля Дерозье или Жермэны Гевремон. Их романы, хотя и продолжали традицию сельской прозы, по духу своему были скорее критическими, чем патриотическими. Что касается поэзии, творчество Алэна Гранбуа и Сен-Дени Гарно – ярчайший пример того, сколь решительно новое поколение порывало с традицией, предлагая взамен совершенно новую, своеобычную эстетику. Именно эти авторы положили начало новой традиции, более последовательной и плодовитой, чем предшествовавшие ей почвенничество и экзотизм. Настала и для Квебека пора критического реализма.

Главным вопросом, который муссировался в тогдашней литературной критике, стал вопрос языка:  квебекский французский действительно отличается от «нормативного», кто ж возражает? Тогда, что предпочесть, регионализм или «чистый» язык. Одним из самых ярых поборников «жуаля[1]» стал Клод-Анри Гриньон, автор одного из самых интересных и самобытных романов Квебека «Человек и его грех» (1933). Примерно в это же время он опубликовал сборник критических статей «Тени и Выкрики». Те же позиции он отстаивает и в «Памфлетах Вальдомбра» (1936-1943), которые издавались журнальчиками со множеством имён в оглавлении, но на деле были написаны одним человеком.

Мы теперь говорим о периоде кризиса, который тем не менее, а может быть именно потому, дал образцы оригинальной, специфично квебекской прозы, уже не вполне почвеннической, но ещё связанной с деревней и её проблемами. Мы будем говорить о многих романах, которые теперь считаются классическими, но которые в тридцатые годы вызывали бурную полемику и нравились далеко не всем. Мы поговорим особо о переходе к городской прозе в конце этого периода, но начнём мы, как обычно, с поэзии.

В 1932 году Альфред Дероше получил премию Давида. В том же году эту премию разделил с ним Робер Шокетт (1905-1991) за свой сборник «Музей Метрополитен». 

Шокетта прозвали «Принцем франко-канадской поэзии»; он стремился выразить в классической форме модернистские образы и его стихи, отличавшиеся элегантностью и чувственностью, были высоко оценены критиками, даже такими консервативными, как Анри д’Арль, и, конечно, всеми прогрессистами в духе Жана Этьера-Блэ. Поэзия Шокетта, подобно стихам Дероше,  тоже приветствовала труд на земле и «северные ветра» («Наперекор ветрам» 1925), но и «современного человека» в сборнике «Музей Метрополитен» (1931). И это было самое начало перемен.

Прежде чем говорить о сборниках Робера Шокетта, присмотримся к его биографии. Он родился в Манчестере в штате Нью-Хэмпшир, куда эмигрировали в начале ХХ века его родители. Однако его детство и отрочество прошли в Монреале, в Кот-де-Неж, когда в 1913 году после смерти матери семья – отец и пятеро детей – вернулась в Квебек. Он учился в колледже Нотр-Дам, затем в колледже Сен-Лоран, где впервые он почувствовал своё призвание, как поэт. В 1925 году, когда ему было всего двадцать лет, он опубликовал свой первый сборник стихов «Наперекор ветрам», за который годом позже получил самую престижную по тем временам премию Давида. Своим учителем и покровителем он называл Луи Дантэна, того самого, о котором мы говорили в связи с Неллиганом, Дероше и многими другими поэтами Квебека. В архивном фонде Шокетта хранится их переписка, около сорока писем с одной и с другой стороны.     

В дальнейшем его литературная карьера складывалась не только из поэзии. Мы постараемся проследить за изменениями в его творчестве на примерах двух первых его сборников, когда он от почвенничества совершает стремительный переход к модернизму и урабанизму в поэзии. Он работает сперва в библиотеке, затем много и плодотворно на радио, для которого он пишет скетчи, а в 1935 году – первый в Квебеке радиосериал «Сельский кюре», который в 1949 году получит свою киноверсию. Успех сериала «Сельский кюре» был феноменален не только потому, что персонажи были очерчены удивительно реалистично, но и потому, что Шокетт умел рассказать о событиях, происходящих в обычной квебекской деревне с юмором и с душевностью совершенно исключительными. Два следующих радиосериала рассказывали уже о городской жизни и тоже были годами позже экранизированы. Последний «Метрополь» был продолжением «Пансионата Вельдер» и они, только представьте себе, транслировались каждый вечер по 15 минут с 1938 по 1956 годы! Мы ещё вернёмся к этому феномену в последующих номерах «Квебекских Тетрадей».

Робер Шокетт, в отличие от бедняка-самоучки Дероше, был дипломатом и послом во Франции, Аргентине, Уругвае и Парагвае с 1964 по 1970 годы. Затем он становится президентом Союза канадских писателей, затем президентом Франко-канадской Академии. Постепенно он отходит от поэзии и пишет прозу; на его счету четыре романа... Но всё это – уже другие периоды, далёкие от кризисных лет между двух войн.

Поговорим теперь о первом сборнике Шокетта. В дерзком предисловии с высоты своих двадцати лет Робер Шокетт с презрением отвергает всё, что не относится к почвенничеству в Квебеке, начиная с Неллигана и экзотистов: «Народ плевал на стишата, похожие на тончайшие, нежнейшие кружева». Досталось и женской поэзии: «У тех, кто читает поэтесс-однодневок, вырабатывается такая деликатность души, что они находят удовольствие в самых томных, самых горестных излияниях». А вот по поводу символистов и декадентов: «Мы по самые уши погрязли в символизме декадентства; искусство декадентов – искусство людей изнурённых «концом века», искусство упадническое, настолько рафинированное, что оно уже потеряло вкус к творчеству». И в заключении: «Пусть каждый избирает себе поприще, где его таланту дышится свободней, но только пусть они не претендуют на знание страны, пусть они воспитывают свою душу, чтоб она стала мужественней, чтоб она что-то значила для их собратьев, чтоб она могла повести за собой без хныканья, показывая всем свои царапины, чтоб не было этого жонглирования, мистифицирования редкими и экзотическими словами в таких необычных рифмах».

Очевидно одно – Шокетт вряд ли пользовался симпатиями поэтов начала века и не стремился их обрести.

Его сборник состоит из пяти частей: Западные ветра, Восточные ветра, Южные ветра, Северные ветра и Песнь красного орла. Почему так названы первые четыре части – загадка слишком лёгкая. Отчасти её объясняет вступительное стихотворение, в котором поэт «покидает шептание сёл», чтобы, когда он поднимется на вершину, «его сердце осталось наедине с ветрами». Но не более того. Современный читатель настолько привык к поэтическим загадкам, что такая простенькая смутить его не может.

Впрочем, вот ещё одно прямое объяснение, почему так назван сборник, в прекрасном, хотя и несколько сумбурном переводе Вл. Васильева:

Ода Северным ветрам

О ветры Севера, что из его нутра

Изверглись горы туч. Всё это в вашей воле.

Сиянье звёзд, красу небесного шатра

Вы скрыли мстительно от штурмана. Нет боле

Препятствий вашему, кентавры, табуну!

Вставая на дыбы, раскачивая море,

Матросам на судах приносите вы горе,

И воем в трепет вы приводите луну.

О ветры Севера, ваш бунт настолько бешен

И столько мощи в вас, что сучья у берёз

Переплетаются, подобно пальцам женщин,

И падает в ручей недавний дуб-колосс.

Теперь он только мост. По осени всё жестче,

О ветры, ваш напор, вам любо слышать, как,

Не в силах пережить безудержных атак,

Разбитые грозой деревья стонут в роще.

Я восхищён, как вы бесстрашно рвётесь в бой,

Как независимо вы держитесь и гордо.

Так побратайтесь же, мятежники со мной,

Черноволосые безумцы, дети Норда!

На ваших крыльях я взлечу за рубежи,

Где, как змея, шипит и вьётся грех липучий,

Бесстрашно я сольюсь со мстительною тучей

Над этим миром зла, над этим миром лжи.

О ветры, что опять на славу разыгрались,

Так высоко меня взнесите, братья, чтоб

Мне овцы на лугах цветами показались

И мог на нивах я увидеть каждый сноп

Разметанным; прошу, с собою увлеките

В отдалённый край, безумного, меня,

Где ярче горизонт, где чище зеленя.

Воспянуть духом мне скорее помогите!

Пусть космос на меня так яростно дохнёт,

Что человеческой лишусь я оболочки,

При трепете знамён я совершу полёт

В те сферы, где одни кружаться ангелочки.

О ветры Севера, завиден ваш размах,

Обеты прежние я ради вас нарушу.

Возьмите жизнь мою, мою возьмите душу –

Их в пепел обратив на ваших волосах.[2]

Первая часть сборника – «Западные ветры». Всё глобально в этой части. Поэтическое дыхание Шокетта под стать природе Канады:

...Я так упьюсь дыханьем приключений,

Так натружу своею песней грудь,

Что горы дрогнут от моих речений,

И, расступившись, мне откроют путь!

И кажется, ничто не может остановить этот азарт молодости:

...О, Утро, Младость, О! Томление в груди,

И сердце, как рожок армейский запоёт...

Или вот ещё:

...Я молод и взахлёб

Пью этой жизни хмель!

Только грандиозное находит отклик в его поэтическом буйстве:

...Я горд собой, и гордость – птица-бунт,

Крылом сметающая с неба облака...

Да и как могло быть иначе, если в его жилах бурлит кровь первопроходцев и тружеников, корчевателей леса!

...Нетерпеливые и яростные предки,

Любители пространств и авантюр,

Так это ваш азарт мои щекочет пятки,

И заставляет петь мою любовь к зверью...

И дальше ещё:

... О, сердце так стучит в груди неугомонной,

Его не уберечь от передряг,

Мне ноздри раздувает гордость за бизоний

Мой бег в страну старателей-бродяг...

Вторая часть «Восточные ветры» если и отличается от первой, то несколько большей сдержанностью и присутствием любовной лирики на фоне всё той же романтической природы. Никакого натурализма у Шокетта, всё предельно завуалировано, но слог всё в той же мере классичен:

...Прийди, сбежим от глупых и от ироничных толп,

В лесу найдём прибежище, там есть ручьи кристалльные,

Там, руки в воду погрузив, в лицо плеснувши, чтоб

Омыть его, чтоб смыть с себя грехи людей фатальные...

«Южные ветры», вероятно потому, что они тёплые, составляют самую душевную часть сборника. Здесь Шокетт оставляет свои крики, свою необузданную гордыню и обращается памятью к своей бабушке и к матери, которые обе уже умерли, он обращается к возлюбленной:

... Сердце моё, ревущее часто, как море,

Наполняя мой мозг солёной и горькой печалью,

Этой ночью, прошу, будь привольней, забудь своё горе,

Челноку моему не препятствуй спокойно причалить...

Или ещё в том же духе:

Ни желаний, ни рыданий больше нет в моей душе,

Лишь усталость, крылья сложишь – чёрный лебедь...

Даже в стихах посвящённых героям, таким, как Жолие[3] или Доллар[4], Шокетт снижает тон:

Покойтесь, народ вас оплачет достойно,

Вы, павшие, смертью даёте свободу...

Несколько стихотворений этой части сборника пронизаны религиозным чувством, одно посвящено Альберу Лозо. 1925 год.  Я не скажу, что Шокетт был коньюнктурным поэтом, но в свои двадцать лет он понял, что стать заметным, получить премию можно только если сумеешь соотвествовать стандартам эпохи. Он был талантливым поэтом, в том нет сомнений. Критики того времени были очарованы его темпераментом, его образным , порой космическим мышлением, но и тем, что он не забывал приветствовать землю, героев, предков, т.е. продолжал почвенническую традицию.

В четвёртой части, посвящённой северным ветрам, мы находим стихотворение, которое возможно вдохновило Дероше на написание его самого известного стихотворения о «падшем сыне». В версии Шокетта было и самоуничижение...

Прости, Господь, мою ничтожную гордыню,

Я – только прах земной, я – у твоей стопы,

Дрожу ... вот так кишки оленя стынут,

Оставленные зверобоем у тропы...

...и безмерная гордыня с презрением ко всем, кто не в силах подняться до его высот...

Моё орлиное гнездо всегда открыто свету,

Среди всех гор – моя – всех выше перевал,

И воздух, что я пью, глотатели отбросов,

Так чист, что ваши лёгкие он попросту б взорвал!

Заключительная часть сборника – длинная поэма в двадцать две десятисторчные строфы. Она датирована августом 1924 года и была написана на Верхнем озере, когда Шокетт гостил у аббата Ж. А. Паке. Это было в высшей степени полезное знакомство, во многом определившее его начальный период творчества. Поэма рассказывает легенду индейского племени Эглонов. Каждую весну индейцы выбирают самого смелого охотника, чтобы он спел «гимн стране у величайшего из озёр». Это патриотическое произведение воспевает величие природы, страны, чья красота придаёт силу индейцам (и не только, как следует понимать из контекста). В этой поэме мы находим такие ура-патриотические строки:

Отечество...

Твоя, слепившая нас длань, твоё дыханье – в нас, твоя в нас ширь

И наши девушки, любовь и гордость, что теснят им грудь,

От солнца, деда нашего, он научил нас шить

Одежды, мокасины...

И так далее... можно себе представить. Мы продолжим рассказ о Робере Шокетте в следующем номере «Квебекских Тетрадей», а пока заметим только, что этот ранний сборник вполне отвечает требованиям почвеннической поэзии. 1925 год. Кризис ещё не наступил, но уже предчувствуется на фоне относительного благополучия. В дальнейшем творчество Шокетта отойдёт от канонов почвенничества и станет тем настоящим воплощением кризиса предвоенных лет, о котором мы говорили в начале статьи.

---

[1] Так произносят в Квебеке слово «шеваль», лошадь. Французы, приезжавшие в Квебек, уверяли, что не могут понять ни единого слова – совершенно нелепое преувеличение, но, уж так...

[2] Я перевод похвалил, а сам всё же им не удовлетворён. Много неточностей, отсебятины, что, конечно, неизбежно при художественном переводе с соблюдением рифмы и строфы. Но как я могу удержаться, чтобы не посостязаться с Вл. Васильевым. Вот моя версия, уж не обессудьте.

О, Ветры Севера, коленкою под зад,

Кентавры бешенные, гоните грозу

И песней смерти – электрический разряд –

Вы звёзд мерцающих стираете красу.

О, дьявольская месть всему, что грудь теснит,

Что отзывается желанием восстать,

Чтоб лону полому бессмысленной луны

Неистовством волны навек бесплодным стать!

Ваш, Ветры Севера, взрывающийся стяг

Крушит врага, и туч повержены полки!

Берёзы – этак женщин пальцы мнёт маньяк,

Вы рвёте из земли дубы движением руки!

Вот над потоком мост повис и вот

О! Севера исчадья зла, уже

Насилуете море, юбки волн

Срывая, вы ликуете в душе!

Библейские воители, в полях

Вы злаки топчете ревущею ордой,

И блещет ятаган всё повергая в прах,

И океан от урагана стал седой!

Что вам амбары, что сараи поселян!

Крушите всё! но вам не сокрушить,

Сердца, мечтой наполнены, как чан

В котором топчут виноград души.

И красный сок льёт через край, как кровь!

Запомните, о, ветры, я ваш брат!

Возьмите сердце – невелик улов,

Я с вами заодно, я смерти был бы рад!

Хочу взлететь повыше, где светло,

Не слышать как грехи шипят змеёй,

О, помогите встать мне на крыло,

Взлететь над этой юдолью земной!

Придите! Вознесите на крылах,

Исчадья ада, бедного меня,

Чтоб с высоты я видел на полях

Овец как маргаритки в зеленях.

Неурожай и голод – всё равно –

Меня несите к чёрту на рога,

Куда угодно, с вами заодно

Я размечу и нивы и стога.

О, ветры Севера, мне хлещете лицо,

Но сердцу так прятна эта боль,

Дыхание пространства – колесо

Вращающеся и поперёк и вдоль.

О, ветры Севера, я так смертельно слаб,

Вы видите восторг мой, ужас, страх

Сожгите – пепла полоса светла

На ваших чёрных, ваших жёстких волосах!

[3] Луи Жолие - франко-канадский первопроходец, исследователь Северной Америки

[4] Адам Долар дез Ормо – национальный герой Квебека, погибший в схватке с ирокезами.