Антологии квебекской литературы - 13 - Филипп-Обер де Гаспе, отец и сын

Филипп-Обер де Гаспе, отец и сын

Ужасно, когда на двадцать седьмом году обрывается жизнь. Что можно успеть за такой короткий срок? Ужасно отцу пережить сына на тридцать лет. Разве не на него возлагал он свои надежды, на старшего сына, наследника?

Есть в любой литературе своего рода загадки, а если писатель уходит из жизни таким молодым, то его загадка чаще всего оказывается без разгадки. Так и случилось бы с де Гаспе сыном, если бы не нашёлся один пытливый ум, Люк Лакурсьер, который провёл феноменальную работу, чтобы имя младшего де Гаспе не было забыто или заслонено именем де Гаспе отца, о котором часто, и ошибочно, говорят, что «Влияние книги», первый опубликованный в Квебеке роман, вышедший под именем сына, - его заслуга.

Будем следовать рассказу Лакурсьера о Филиппе-Обере де Гаспе, сыне (1814-1841).

Люк Лакурсьер сразу же признаёт, что об этом авторе мало что известно доподлинно. Всё, что мы можем узнать о нём: газетные статьи, подписанные де Гаспе, отзывы критики о его книге, воспоминания его ближайших друзей и то, что о нём обиняками сказал отец. Мы потому и говорим с уважением о работе Лакурсьера, что ему пришлось немало потрудиться в архивах, чтобы добыть те сведения, которые мы собираемся кратко изложить в этой статье. Огромное спасибо таким великим труженникам-литературоведам!

Невозможно говорить о сыне де Гаспе в отрыве от отца. Надо ещё представить себе тогдашнюю политическую и экономическую ситуацию в Квебеке. Впрочем, об этом мы говорили уже в предыдущих тетрадях. Отметим только, что отец де Гаспе был родом из самых влиятельных и богатых семей Квебека. Он получил блестящее образование, стал адвокатом, получил высокий армейский чин (не станем забывать, что в то время Квебек находился под английским протекторатом), в конце концов стал даже шерифом округа. Он вёл светскую жизнь, жил на широкую ногу, удачно женился (13 детей, не шутка!). Но в какой-то момент не сумел отчитаться перед британской короной в расходах вверенного его попечительству округа, был обвинён в хищении, ему выставили сумму, которую он не смог бы выплатить даже заложив все свои имения. Как говорится, фортуна повернулась к нему задом.  Ему пришлось отойти от дел, затворится в отцовском имении и вести жизнь скромного поселянина. Год спустя умер его отец. Де Гаспе сам занялся обучением детей, учительствовал, давая частные уроки. Он так подготовил сына к учёбе в колледже, что тот не однажды получал высшую похвалу и первые и вторые призы от руководства колледжа за прилежание и особые успехи в латыни. Его соученик и приятель Жак-Гийом Барт в своей книге воспоминаний « 50 памятных лет» (1885) говорит среди прочего и о де Гаспе сыне, правда, путанно, перевирая даты, приезды и отъезда, но явно ничего не придумывая. В частности он вспоминает такой анекдот: «В какой-то момент он (де Гаспе) стал звездой и идолом колледжа Николе, потому что совершенно спонтанно прочитал оду Изидора Бедара «Канадская земля, земля родная...», когда тот посетил колледж сразу после его возвращения из Англии, где он был с официальным визитом...». В этом анекдоте всё поставлено с ног на голову, но сам факт, что де Гаспе прочитал оду и был замечен – отрицать не приходится. Вспоминается пушкинское «Старик Державин нас заметил...».  Это и всё, что мы знаем о школьных годах де Гаспе сына. Два года в колледже. Почему он оставил колледж и чем он занимался, когда ему было 16-18 лет – можно только догадываться, но, похоже, он всё же учился, но в каком-то другом и английском колледже, менее престижном и дорогом. Отец был разорён и, возможно, не мог долее содержать сына в привилегированном пансионате Николе.

Как бы там не было, а в 1832 году де Гаспе сын просит работу у редактора «Канадца» Этьена Парана, фигуры весьма примечательной, мы ещё поговорим о нём в следующих номерах. Паран дал ему работу в своей газете, более того, он ещё рекомендовал «талантливого юношу» Люджеру Дюверней, редактору монреальской «Минервы». В обязанности младшего де Гаспе входило  написание отчётов о дебатах в Палате Ассамблеи для обеих газет на французском и на английском. Газеты эти были совершенно разнонаправленные. В 1835 году начинающий журналист сотрудничает ещё и с «Квебекским Меркурием». Зимой этого года и произошли два инцидента, повлиявшие на дальнейшую судьбу молодого Филиппа-Обера, которому к этому времени исполнился двадцать один год. Оба эти инцидента свидетельствуют о характере де Гаспе сына и поэтому о них стоит рассказать.

Осенняя сессия Ассамблеи началась 27 октября 1835 года под знаком противостояния партии патриотов и бюрократической соглашательской части этого органа государственного управления. Стычки между депутатами были делом обычным и газеты радостно подхватывали и раздували эту парламентскую грызню. На стороне патриотов был некий доктор Эдмунд О’Келлаген, депутат от Ямаски и тоже журналист. И вот 6 ноября в его газете « The (Irish) Vindicator», выходящей в Монреале, появляется коротенькая заметка, мол, дебаты в Палате Ассамблеи передаются газетами «Канадец» и «Меркурий» неверно и даже бесчестно. «These proceedings are often badly  and even dishonestly reported».

Одной это фразы было довольно для гордого де Гаспе. Ещё бы, ведь это был прямой выпад в его сторону, задевающий его профессионализм, а это – дело чести! Друзья поддерживают его намерение выяснить у редактора-ирландца, что конкретно имелось в виду. В это время на дуэль вызывали и по менее значимым поводам. Опять же Пушкин и Лермонтов... Есть замечательная книжка Эгидиуса Фотёйя «Дуэль в Канаде», рассказывающая, как всё это происходило в интересующую нас эпоху в Канаде, особенно – в Квебеке.

9 ноября де Гаспе сын, сопровождаемый друзьями Н. Обеном и A. Ренье, один из которых был корреспондентом «Друга Народа», а другой – коммерсантом из Монреаля, направился к зданию Ассамблеи. Вот, как рассказывает о встрече с О’Келлагеном сам де Гаспе в письме к издателю «Квебекской Газеты» :

«Сразу после прочтения той самой заметки, я отправился в Ассамблею. Я попросил рассыльного передать этому господину, что я прошу его выйти ко мне. Он появился, но выйти со мной за двери Палаты отказался, сказав, что оставил на своём месте шляпу. Тогда я показал ему газету и сказал: «Pray Dr. are you a author of this article?» Он ответил отрицательно. Тогда я спросил, будет ли он отрицать, что эта заметка была опубликована с его согласия. Он ответил, что это он отрицать не может. А потом я сказал ему, что «if you were not a Member of the House, I would call you a d------d infer – I scoundrel and would also horsewhip you».

Эта версия их встречи была написана де Гаспе в тюрьме, куда он был помещён по требованию Палаты, ибо  О’Келлаген был трусоват (в книге «Дуэли в Канаде» говорится, что до этого случая он отказался быть даже секундантом), поэтому предпочёл действовать на паркете Палаты, чем следовать за желторотым выскосчкой на улицу.

В журнале Палаты Ассамблеи об этом инциденте говорится довольно отстранённо:

«Месьё де Гаспе схватил что-то, похожее на хлыст, и грозил им месьё О’Келлагену, желая, чтобы тот вышел с ним на улицу. Он называл месьё О’Келлагена трусом и подлецом и другими подобными эпитетами. Месьё де Гаспе обещал расправиться с месьё О’Келлаген, как только тот выйде из здания Палаты.»

Так или иначе, Филипп-Обер де Гаспе сын был признан виновным в посягательстве на неприкосновенность личности месьё О’Келлаген и был приговорён к тюремному заключению сроком на один месяц.

Случай этот весь месяц обсуждался на разные лады во всех газетах. Де Гаспе сын не успокоился, он по-прежнему жаждал «справедливости». Но теперь он хотел отомстить всей Палате и придумал вот что: он подбросит им зловонную бомбу из асафетиды. 12 февраля 1836 года в компании со всё тем же Обеном де Гаспе вылил содержимое бутылки на горячую печь в вестибюле Палаты. Вонь поднялась такая, что все 72 депутата должны были в спешном порядке покинуть помещение Ассамблеи. К сожалению для двух заговорщиков, их видел депутат Серафим Бук. Разгорелись новые дебаты по поводу этого душистого вопроса. Естественно, обоих обвинили в «посягательстве», первого, как зачинщика, второго, как сообщника. Кстати сказать, обвинителем на этот раз выступил не кто иной, как сам Луи-Жозеф Папино, о котором мы поведём отдельный разговор.

И опять в газетах поднялся невообразимый шум. Кто называл эту шутку «тухлой», «Канадец» заявил, что это «насмешка над конституционным собранием, чьи речи отныне будут припахивать». «Друг Народа» опубликовал ироничную статью, подписанную «ГиперКритиком», псевдоним, за которым скрывался сообщник Наполеон Обен...

В предыдущей тетради мы говорили о цензуре. Представьте себе, что вся эта шумиха вокруг вони в Ассамблеи не была ничем и никем остановлена и продолжалась многие недели.

Заговорщики укрылись в поместье де Гаспе. В это время и был написан роман «Влияние книги». Какое участие принимал в нём де Гаспе отец – сказать трудно, но то, что он потом напишет в своих книгах «Былые Канадцы» и «Воспоминания» однозначно указывает на активность его участия. Он расскажет, что в то время они, отец и сын, а также их друзья и другие члены семьи много читали, декламировали, что атмосфера в доме была самая литературная. Тогда в моде были романтики, Виктор Гюго, Эжен Сю, Оноре де Бальзак, но и Вальтер Скотт  и Эдвард Бульвер-Литтон из англичан. А ещё пели старинные французские песни, а ещё устраивали пикники, ходили на охоту и рыбную ловлю, а ещё были вокруг простые люди, которые рассказывали всякую всячину. Из этой смеси романтизма и того, что они слышали и видели вокруг и возникла идея такого необычного романа, который стал бы своего рода ... литературной бомбой!

Сюжет романа – действительность поместья: в самой отдалённой его части действительно жил один чудак, на которого все показывали пальцем, потому что он занимался чем-то очень странным. Похоже, что он помешался на идее разбогатеть, подсказанной ему книгой «Секрет Малого Альбера», книгой чёрной магии и алхимии. Говорили даже, что он добыл себе высохшую руку одного шарлатана, повешенного за убийство. Из таких росказней и создал де Гаспе сын свой роман в духе тёмных готических романов. В начале 1837 года роман был завершён и автор стал искать подписчиков. Тогда это происходило именно так. Сохранилось письмо де Гаспе сына к его другу по колледжу Люису-Томасу Драмону, который к 1837 году стал адвокатом в Монреале. Оно короткое и мы приведём его целиком:

Сен-Жан-Поль-Жоли

23 февраля

Мой дорогой Драмон,

Поздравь меня, я стал автором! И как ты сразу догадался, я прошу твоего покровительства (sic!), ожидая твоего отзыва на моё творение, которое я намериваюсь опубликовать. Я не очень уверен, что письмо найдёт тебя, твой точный адрес мне не известен, но я всё равно пишу тебе в надежде, что ты окажешь мне величайшую услугу, если, пользуясь своими контактами, поможешь мне найти подписчиков на книгу, озаглавленную «Влияние книги», исторический роман Ф.-О. де Гаспе, сына. Цена – 5 шиллингов (по получении).

Как только у тебя наберётся известное количество подписчиков, дай мне знать, чтобы я мог расчитать количество экземпляров. Я очень расчитываю на тебя, мой друг, на твои связи и на твоё неустанное внимание, потому что только печать без брошюровки мне обойдётся в 64 ливра, а найти в городе (Квебек) 256 подписчиков – дело практически безнадёжное. Ты можешь оставить у себя лист подписчиков, а мне сообщить только их число. Я не могу даже посвятить несколько строк нашей былой дружбе, так я спешу. Извини меня за это. Прощай,

Твой друг до гроба

Де Гаспе.»

К несчастью, время выхода в свет книги де Гаспе младшего было выбрано не слишком удачно. По стране шли волнения, вооружённые стычки Патриотов с англичанами, бегство одних, пленение других, ссылки и 12 повешенных заслонили выход книги. Критика была не самая восторженная, упрекали де Гаспе в излишней новизне, в нестройности композиции романа, в том, что он сознательно пошёл на отход от правил классицизма и т.д. и т.п.

В вину де Гаспе поставили и пристрастие к легендам и народным сказкам, они-де не способствуют пониманию сюжета, и сам сюжет, по мнению газетных критиков, был более чем сомнительным. А церковники не задумываясь предали анафеме всё чернокнижие романа. Аббат Анри-Раймон Касгрэн, о котором мы обязательно будем говорить отдельно, потому что именно его идеи определили ход истории квебекской литературы, этот одновременно вдохновитель и цензор квебекской литературы «отредактировал» текст книги, выбросив всё, что на его взгляд было лишним и не соответствовало устоям Церкви. Тот же аббат, первый настоящий литературный критик в Квебеке, с горестью заметил в своих «Канадских воспоминаниях», что автор, де Гаспе сын, «крепко выпивал, что и сгубило его здоровье и его литературный дар».

Дальнейшая судьба де Гаспе младшего практически неизвестна. Скрываясь от правосудия, гордый юноша уехал в Галифакс, где и скончался. Тем временем были арестованы все его друзья, закрыты газеты «Друг Народа» и «Фантаск», которую редактировал Наполеон Обен. Отец его в это время находился в тюрьме, никакие ходатайства, в том числе и к приехавшему в это же время печально известному лорду Дюрхаму, ничего не дали. Противостояние Патриотов было сломлено и англичане перестали церимониться с французами. Многие оказались в ссылке, де Гаспе сын не был исключением.

В Галифаксе де Гаспе сперва преподавал в одном сиротском приюте, потом снова вернулся к журналистике, работая в газете «The Times», но чем-то заболел и умер в течение 24 часов. О чём и было извещено в той же газете. А через две недели о том же сообщили и «Институт», и «Меркурий», и «Канадец», и «Квебекская Газета». Де Гаспе отцу напишет письмо его старинный друг Томас Пайк, клерк в муниципалитете Галифакса; в этом письме он кратко и весьма деликатно расскажет о случившемся, но, увы, не укажет место захоронения автора первого квебекского романа. Можно всё же предположить, что это было кладбище при ночлежке, на месте которого сейчас находится центральная библиотека города.

Люк Лакурсьер, статью которого мы бегло пересказали здесь, в последних строках вздохнул, что, было бы неплохо повесить хотя бы мемориальную табличку на стену библиотеки, чтобы почтить память так рано ушедшего из жизни такого даровитого писателя. Что ж, вздохнём и мы с ним вместе.

Мы предлагаем вниманию читателей две выдержки из романа де Гаспе (а как было бы здорово опубликовать его целиком!, но только кто же за это возьмётся, кто этот бессребреник?).

В первой главе герою романа Аману снится сон, который многое объясняет. А последнюю главу хочется вопроизвести целиком, потому что она целиком обращена к нам, читателям, и потому, что она чрезвычайно душевна.

Филипп-Обер де Гаспе, сын

 

ВЛИЯНИЕ КНИГИ

Глава первая

АЛХИМИК

... Той ночью ему приснился сон, как будто бы он находился вблизи дневного светила, по одну сторону от которого простирался обширнейший сад, а в центре, на троне, восседал дух небесный, жестами и словом призывающий его, Амана. Пьяный от радости, Аман бросился к нему. Тот поместил Амана рядом с собой, говоря: «Без чьей-либо помощи ты проторил дорогу через тернии знаний, ты проник в глубинные секреты природы, ты постиг таинства, недоступные безразличному взгляду. Трудности не остановили тебя, разочарования не повергли в уныние. Вкуси же от плодов признания. Ты вернёшься на грешную землю, где тебя называли чудаком и мечтателем, но ты уже никогда не будешь бедным скитальцем без крова. Следуй за мной!»

Сопровождаемый небесным духом, он перешёл на тёмную половину, где узрел себя, как в зеркале червонного золота в обрамлении рубинов. И всё это принадлежало ему. И увидел он себя снова на земле, но теперь все обожали его, преклонялись перед ним и завидывали ему... Он же был счастлив!

Но утро положило конец его сладостным заблуждениям и холодная реальность напомнила нашему герою, что он один лежит на жёсткой лежанке и чуть не подыхает в своей лачуге.

-----

Глава четырнадцатая

Душа моя теперь одинока,

Устав от желаний и мук,

Блуждает в пустыне холодного рока

Мечтая, что встретится друг.

ШАРЛЬ АМАН

Супруга Амана, о которой мы ни разу не вспомнили на протяжении всей книги, потому что она никак не участвовала в событиях, описываемых нами, умерла вскоре после замужества Амелии.

Аман оказался один на всём белом свете. Подобно тщеславному студенту Балверу он мог бы укрыться в своём кабинете, предаваясь изучению поэтов и взирая с печалью на восходящее солнце, но только кабинета у него не было и не было окна, через которое он мог бы взирать

Сквозь шёлковые легчайшие занавеси...

А предавался он алхимическим опытам при свете очага в бедной хижине, в которой мы встретили его в самом начале нашего повествования, и где он всего вероятнее и умрёт, потому что, видите ли, душа его в этом самом очаге. Не обвиняйте его в безумии, хотя бы только в этом, потому что очаг – королевство иллюзий, источник мечтаний о благе и счастье. Вы все, рождённые в достатке, не уделяете ли и вы часть прелестей жизни этому созерцанию беспокойного пламени, покоясь сами в уютных креслах, отдыхая от трудов насущных? В пылающих углях видите вы фантастические картины, которых жаждет ваше воображение, чтобы восполнить то, чего не хватает вам в обыденной жизни, где правят низкие страсти и подлая нажива, то и дело сталкиваясь друг с другом. И разве не у очага юная канадка, чьё образование ещё не убило в ней живых чувств, спрашивает у себя, есть ли в этой толпе элегантных мужчин, окружающих её, найдётся ли среди них поэтическая душа, чьи струны будут вибрировать в унисон с её собственными. И, наконец, не очаг ли всегда был храмом наших воспоминаний? Что ж, пусть даже нет у него восхитительной чугунной решётки, украшающей этот алтарь в наших унылых салонах, всё равно очаг позволяет и ему вкусить то же наслаждение; ведь созерцая плавящийся металл в выемке горнила в окружении пышущих жаром углей, алхимик может забыть всю горечь своего существования.

Аман всецело отдался изучению таинств природы, ключ от которых ему дал Сен-Серан, когда говорил, что, даже разочаровавшись в поисках сопрягаемых элементов, это всё равно позволит ему, будь то ночью в лесу или на берегу реки всегда встретить понимающего и одинокого гнома (которого он помпезно может величать герольдом или геральдом), прячущегося в кустах или стенающего на камнях, которые вот-вот покроет вода прилива, которая поглотит и его самого; но это было и единственное развлечение, которое позволял себе наш алхимик, уверяющий себя, что встречает этих несчастных духов совершенно случайно.

Спокоен и постоянен

Проводил он упорные дни

В изученье веществ и их состояний,

А друзья ему – книги одни. (Лаарп)

Прошло уже несколько лет с тех пор, как автор в последний раз виделся с ним. Но по слухам он всё так же ищет свой философский камень, всё так же читает «Малого Альберта», книгу, которая решила его судьбу

А вот, кстати, один только фрагмент из тех, которые были вычеркнуты цензурой аббата Касгрэна, но сперва надо сказать, что в композиции романа есть и песни и легенды, одна из которых, о Розе Латюлюп (т.есть о Розе Тюльпановой), которую соблазнил дьявол во время танцев. Церковь танцы не приветствовала, считая их началом грехопадения. В легенде «спетой» стариком, кюре изгоняет дьявола святым крестом, но душу несчастной Розы дьявол успел-таки умыкнуть и бедная девушка вскоре умерла в монастыре, так и не замолив своего греха. И вот то, что было вымарано Касгрэном:

Когда старик закончил свою песнь, все гости выпили за его здоровье. Было уже довольно поздно и девушки хотели бы потанцевать; но ни одна не осмеливалась заикнуться на этот счёт, ни одна не знала, как сделать так, чтобы молодые люди сами захотели пуститься в пляс. Только внучка старика решила попробовать.

- Дедушка, - сказала она, - хочешь, я тоже спою песенку, хочешь?

И она начала тотчас петь о славном кюре Беранже, а когда спела вот этот куплет:

И под вечер вы, собравшись вместе,

Вдруг услышите – играет херувим,

В пляс зовёт вас скрипкою воскресной,

Так пляшите, Вас Господь благословит!,

то сейчас же и спросила:

- Дедушка, а можно и нам сделать так же, ведь это добрый кюре Беранже так сказал!

- Конечно, конечно, дитя моё! Скажите и вы, добрые мои соседи, ну, разве не разумное дитя растёт! Подойди, я тебя поцелую, Элиза!

И тотчас молодые люди перешли в соседнюю залу, где танцевали под музыку скрипки, а старшие перешли ближе к камину и их беседа была столь же оживлённой, сколь и танцы молодёжи.

ФИЛИПП-ОБЕР ДЕ ГАСПЕ, сын

(продолжение следует)

Антологии квебекской литературы - 12 - Мишель Бибо; Цензура в Квебеке(1)

История французской Канады – это история Церкви во французской Канаде.

Таков тезис двух авторов, Пьера Эбера и Патрика Николя, написавших книгу «Распятая Книга» о цензуре в литературе Квебека (1625-1919). Цитата, вынесенная в название этой статьи, принадлежит перу Ролана Уда, который написал в Малом философском журнале (осень 1986) о Доминике-Сезиасе Гонтье (1853-1917). Гонтье был одним из основополжников, вернее – теоретиков цензуры в Квебеке. Но не станем торопиться, а поведём разговор о том, как получилось, что в Квебеке вплоть до самой «тихой революции», т.е. до 1960 года многие и многие книги оказались под запретом.

Книга Эбера и Николя – это практически первое серьёзное исследование эволюции цензуры в Квебеке. Авторы пользовались архивными документами: официальные циркуляры епископата, письма к приходским священникам, а так же статьи в религиозных периодических изданиях.

Авторы различают в цензуре то, что было «предписано», а именно те духовные и моральные ценности, которыми должны были оперировать священники, и то, что было по тем или иным причинам «запрещено» (по-французски : prescription et proscription).

Ещё один аспект книги – автоцензура – пожалуй, самый интересный, ведь речь идёт о том, как писатели сознательно ограничивали свою речь, чтобы остаться в рамках дозволенного, и как пытались они сказать больше, чем то, что им позволялось: докса). Увы, этот аспект раскрыт авторами далеко не полно.

Нас в этой книге заинтересовала хронология и периодизация цензуры, потому что первый из рассматриваемых периодов соответствует тому времени, когда возникали и исчезали одна за другой газеты, а литература была в основном «газетной».

Так вот, первый период, предцензурный, начинается с идеи планомерной евангелизации индейцев (1625). К этому времени было запрещено всего несколько произведений: скандально известный памфлет «Анти-Котон», который был ответом на доктрину иезуита Котона, бывшего духовного отца и исповедальника королей Франции Анри IV и, тогда ещё не совершеннолетнего, Луи XIII. После убийства Анри IV, иезуиты были косвенно обвинены в причастности к убийству, потому что убийцей оказался фанат-иезуит. Котон написал и опубликовал учёное письмо, объясняющее непричастность иезуитов к этому убийству. Но «Анти-Котон» был написан гораздо задорней и живее; саркастичный и едкий памфлет был благоразумно запрещён церковью.

В 1694 году церковь в Квебеке запретила пьесу Мольера «Тартюф», но в общем и целом до 1760 года в Квебеке цензуры как таковой не существовало. Удивляться этому не приходится, потому что печатных станков в Квебеке не было, а книги привозились из Франции, где они уже прошли цензуру. Печатные станки появились при англичанах, тогда же появились первые газеты, которые тогда ещё широко пользовались свободой слова, муссируя само это понятие. Чтение тогда было «глубинным», потому что книг было мало и они то и дело перечитывались, не то что теперь, когда книг столько, что не успеваешь уследить за тем, что выходит в свет. Население было в большинстве своём безграмотным, умеющие читать читали вслух. Театр поэтому же развивался быстрее, чем беллетристика. Многие пьесы оказывались черезчур злободневными, они вызывали недовольство не только духовников, но и правительства, от которого отцы церкви зависели.

В первые десятилетия XIX века цензура ещё не так свирепа, но всё же в 1810 году газета «Канадец» была запрещена, к чему духовенство несомненно приложило руку, прячась за постановления правительства, а в 1820 и в 1827 годах два священника, сотрудничавшие с газетами, были отлучены от церкви и лишились сана. Пока ещё это только азы цензуры, относительно беспомощные, немощные, но это и опыт, приобретение навыка и убеждения в необходимости «принятия мер», своего рода пропедевтика.

Очень скоро церковные власти организовали систему внедрения своих идей: с основанием газеты «Церковные Ведомости» (аналогия прямая) в 1840 году начинается период официальной цензуры. Возникает «Собрание достойных книг», своего рода приходская библиотека, в которой все книги должны были получить имприматур священника. Кстати сказать, первый список запрещённых книг был опубликован в Нидерландах в 1529 году, а затем уже в Венеции, в Париже, и только в 1564 году в Риме. Сейчас о таком бы сказали «инициатива на местах». Зачем нужен был контроль за чтением, думается, объяснять не надо. Тем более в условиях, когда государственная власть находится в руках протестантов, а буржуазная элита слишком либеральна.

В 1844 году создан Канадский Институт, общество бесед с канадской молодёжью, что должно было позволить сразить как внешнего врага, так и внутреннего. При этом декларировалось, что общество это светское, не имеющее преобладающих убеждений, будь то национальные или религиозные, не исключающее ни специфических политических идей, ни каких либо источников информации, согласное принять любую доктрину с тем, чтобы её сравнить (если только не «сравнять»). Итересно, как подобное общество смогло получить благословение епископата, который в те же годы заявлял, что «никому не позволительно быть свободным в своих религиозных и политических суждениях»?

Пресса, если только она следовала идеям Папино (следование революционным идеям Франции, установление всеобщего активного избирательного права, гражданские свободы...» подвергалась остракизму со стороны Церкви, которая ставила на службу сиюминутным нуждам свою духовную власть: отказ в отпущении грехов, в церковном погребении тем, кто противился установленному порядку.

Священники по-настоящему почувствовали, что у них развязаны руки в последней четверти XIX века. Это время – триумф репрессий. Цензура свирепствует, пока идут дебаты относительно образования, в том числе и университетского (1881-1891); в прессе, в связи с процессом, начатым газетой «Канада-Ревью» (1892-1894); в политике, во время избрания Вильфрида Лорье на пост премьер министра Канады (1896-1897). Церковь вмешивается буквально во всё, усматривая везде и всюду источник греха.

Развитие печатного дела не могло не оказать влияния на отношение церковных институтов к свободе слова. В начале XX века церковь вмешивается всё активней, предавая анафеме то и это, всех и вся. Впрочем, авторы книги усматривают в этом слабость церкви, не называя этот период «золотым веком» цензуры в Квебеке. Их довод – скорее изворотливость, чем фактически подтверждённое мнение: инквизиторские меры, рвение церковников, умножающих запреты, доказывает только то, что в основании своём принимаемые меры были не эффективны; если надо многожды повторять запрет, значит сам по себе запрет просто слаб.

Последний из рассматриваемых периодов, 1896-1919, назван «предписанной цензурой» и связан с социальной активностью в Квебеке начала ХХ века. Всякие печатные выпады против церкви уничтожаются мгновенно, Церковь создала две Ассоциации – католическая ассоциация канадской молодёжи и социальная католическая Ассоциации; первая ориентирована на учащихся старших классов, вторая – на работающих, обе позволяли направлять умы и регулировать умственную деятельность, душа в зародыше любое инакомыслие.

Действуя кнутом, Церковь не забывала и о прянике. Ассоциации подготавливали праздники, писания, подпитывающие католическое движение, поощрялись призами, печатались в газетах и журналах, издавались книгами. И всё это, чтобы противостоять изменениям в обществе, тому энтузиазму, который вызывался театром прежде, а теперь ещё и кино. И то и другое подвергалось беспрецедентным репрессиям. Церковь подчинила себе прессу, она курировала издание учебников для школ.

Что ж сказать в заключении? История Квебека весьма специфична, но и близка нашему сознанию. В ней нет ничего, что удивило бы нас, к чему мы не были бы готовы. Сравнение литератур Квебека и России невозможно, если не учитывать исторических особенностей этих двух стран. Когда-нибудь мы обязательно этим займёмся, а пока поблагодарим Пьера Эбера и Патрика Николя за прекрасную, серьёзную книгу, написанную страстно и очень хорошим слогом, которая позволяет нам лучше понять такое явление как Québécus Sapiens. Книга эта опирается на богатый фактуальный материал, жаль только, что она – своего рода эксперимент – не использует другие источники, кроме архивных. Известно, например, что известный американский сталепромышленник и филантроп Эндрю Карнеги в начале ХХ века предложил Квебеку построить большую библиотеку в Монреале, но его предложение было отвергнуто – почему? Почему также предложенный Оноре Мерсье в 1883 году проект закона о создании публичных библиотек в Квебеке был принят только в 1959 году, восьмюдесятью годами позже, чем то произошло в Онтарио? Можно предположить, что это были акты всемогущей цензуры.

Досадно и то, что авторы ограничили своё исследовние 1919 годом. Правда, они обещали порадовать нас вторым томом, рассказывающим о цензуре в Квебеке от 1920 до 1966 года. Правда и то, что книга их датируется 1997 годом. Прошло уже двадцать лет, а второго тома нет как нет. Есть правда статья Пьера Эбера в специальном номере журнала «Голоса и образы» за 1998 год, но только статья, т. сказать наброски, но не сама книга.

Резюмируем кратко всё, что было сказано выше. Итак, есть три типа цензуры: предваряющая, требующая имприматур, запрещающая и карающая (список запрещённых книг в Квебеке назывался «Индексом») и предписывающая: «читай это!», что подразумевает «не читай всего остального!». Цензура характеризуется уровнем терпимости, а он зависит от общественных устоев и ценностей. Таким образом, цензура оказывается своего рода барометром общественного сознания, реагирующим на всё, что пишется и издаётся.

Всего интересней механика «Индекса». Церковь в Квебеке старалась сделать так, чтобы между пером писателя и типографией был барьер, который всецело находился бы в руках Церкви. Но развитие средств массовой информации подорвало силы Церкви, ей не хватало цензоров, чтобы уследить за всем, а то, что предавалось анафеме пост-фактум, показывало лишь слабость самой Церкви.

Мы поговорим в своё время о цензуре в Квебеке после первой мировой войны, когда подойдём вплотную к этому периоду в квебекской литературе.

Мишель Бибо 

(1782-1857)

Вот, наконец, мы начинаем разговор о настоящем квебекском поэте, т.е. не о французе, который приехал, поселился здесь, возлюбив этот край, возможно, женился и обзавёлся семьёй и практически стал «местным». Тем более, если он здесь похоронен.  Но Мишель Бибо родился в Монреале, по ту сторону горы, в деревне, которая тогда уже называлась Кот-де-Неж. Он был одним из девяти детей Мишеля-Анжа Бибо, земледельца. Родился он 19 января 1782 года. Его мать была ничем не примечательной крестьянкой, Сесилия-Клеманс Френ.

Мишель Бибо тоже должен был стать земледельцем, но был он ребёнком болезненным, а потому и особенно любимым. В ту эпоху детская смертность была велика, чуть ли не половина детей умирали не дожив и до трёх лет. Можно считать, что Мишелю повезло родиться таким хилым, но всё же живучим. Был он ребёнком нежным, любящим мать и боящимся отца, что не удивительно: ведь отец надеялся, что сын будет ему помощником и уж никак не нахлебником.

Мать настояла, чтобы дать сыну образование. Известно, что в неполные 18 лет Мишель Бибо поступил в монреальский колледж Сен-Рафаэль, учился там шесть лет до 1806 года, получил диплом учителя. В то время не было специализации, учитель должен был уметь всё, но Бибо всего больше любил преподавать математику (странно, правда, когда речь идёт о поэте). Он даже издал собственный учебник: «Математика в четырёх частях», написанный сухо и педантично. Одновременно с преподаванием Бибо сотрудничает с монреальскими газетами. В 1813 году он становится журналистом в газете «Наблюдатель», а четыре года спустя вместе с Жозефом-Виктором Делёрмом уже издаёт « Аврору», еженедельную газету, в которой политика соседствует с околонаучными статьями и литературными произведениями. В 1819 году «Аврора» слилась с «Канадским Наблюдателем», а Бибо стал его редактором. В октябре того же года Бибо согласился редактировать ещё одну газету «Курьер Нижней Канады», принадлежавшую всё тому же Делёрму. Эта газета продержалась меньше года, а «Канадский Наблюдатель» издавался ещё три года. После чего на три года Бибо отошёл от журналистики, всецело посвятив себя преподаванию.

Впрочем, однажды попробовав, от журналистики отрешиться трудно. И вот в 1825 году Бибо снова открывает уже не газету, а ежемесячный журнал, на этот раз свой, в котором он сам же и редактор. «Канадская библиотека» публикует различные исторические материалы, научные заметки и литературные произведения друзей и сподвижников Бибо, в числе которых были эрудит, историк и архивист, коллекционер и общественный деятель Жак Виже, медик и журналист, политик и замечательный оратор Жак Лабри,  другой учёный, доктор медицины, биолог и политик, занимавший высокие посты в правительстве Нижней Канады Жан-Батист Мейёр. В 1830 году Бибо закрыл свой журнал, чтобы редактировать еженедельную политическую газету «Обозреватель», которая, увы, закрылась в июле 1831, не сумев найти своего читателя.

В 1832 году – ежемесячник «Журнал Нижней Канады», последнее издание Мишеля Бибо, как редактора. Двумя годами назад он опубликовал первую в истории французской Канады книгу стихов « Послания, сатиры, песни, эпиграммы и другие сочинения в стихах». Однако и это предприятие не вызвало восторга у публики. Критика была безжалостна. Бибо просвещал, иронизировал, пытался объяснить пороки и прославить героев, но всё выходило у него на дрянной морализаторский манер. Ни тебе оригинальности, ни даже простоты, а только тоску наводящая вычурность в духе Буало, ни спонтанности, ни теплоты, а всё каркающий сарказм и пессимизм.

И то же в его трёхтомной истории Новой Франции, то же – в «Арифметике для начальной школы», то же в «Рассуждениях по поводу прошедших выборов в западной части Монреаля». Всё – топорно, как дровосек, который на скорую руку делает себе хижину. В 1842 году – ежемесячник «Канадская энциклопедия» всецело посвящённый литературе, истории и искусствам. И опять неудача. Меньше чем через год журнал перестал существовать. После чего Бибо подвизался переводчиком при «Канадском земледельческом журнале», при Геологической Комиссии Канады. Будучи сторонником английской системы правления, Бибо сочинял свою «Историю Новой Франции...» предвзято, чем возмутил всё общество, хотя и в этом деле он был первопроходцем.  Просто удивительно, как порой несправедлива судьба. Столько усилий! Столько горячего желания просвещать народ, наставляя его на путь истинный! Почти сорок лет журналистской и издательской деятельности... и всё – псу под хвост!

Один из самых известных современных квебекских авторов Виктор-Леви Больё, о котором мы обязательно будем говорить отдельно, издал прелюбопытную антологию «Учебник малой литературы в Квебеке». Ничего удивительного, что он упоминает в нём сочинителя Бибо. Его вирши вписываются в эту антологию за милую душу. Больё поставил в учебник длинную поэму Бибо в рубрику «Великие люди или искусство славословия». В поэме Бибо воспевает вождей индейцев, сравнивая их с великими ораторами древности: Демосфеном, Цицероном, с великими полководцами, например, с Александром, с поэтами...

 Интересно, однако, что совсем недавно издательство «Красные Травы» выпустило переиздание сборника стихов Бибо. Что это? Переоценка ценностей? Запоздалое признание заслуг этого слегка приплющенного человека?

Вот как описывает Мишеля Бибо известный квебекский историк литературы Ги Фрего: «...его голова не была «рылом Мирабо», отнюдь. Нахлобученный парик, весьма символично, на искорёженном, вмятом и плоском черепе, маленькие блестящие глазки, монументальный носяра, обвисшие толстые щёки, рот, точно прорезанный серпом, вытянутый подбородок...». И это при том, что «суровый морализатор, сухой и ограниченый педант». Похоже, что Бибо действительно был пренепреятнейшим типом. Да, был он упорным, трудолюбивым, как истинный земледелец, но затворник и брюзга, который не подпускал к себе близко даже родных, предпочитая предаваться литературному труду (а точнее – литературной каторге!). Один из его девятерых детей, Франсуа-Максимильен Бибо, человек совсем не простой судьбы (к сожалению, обо всех не расскажешь, «нельзя объять необъятное», как говорится) отзывался об отце в совсем других выражениях: был он добрым и сопереживающим, но будучи человеком серьёзным и авторитарным, не допускал никакой фамильярности.

А теперь позвольте несколько стихов из сборника Мишеля Бибо « Послания, сатиры, песни, эпиграммы и другие сочинения в стихах».

Корреспонденту «Геральда», подписавшемуся «Симон», который

недоумевал, почему канадцы французы не хотят сменить язык (1823)

Ты рёхнулся видать, совсем с ума свихнулся,

Я ничего в твоих речах не понял.

Ты впрямь решил, что можно дух свой

Сказать словами скудными Симона[1]?

Ты можешь сердце взять, язык – попробуй,

Его не сменишь, как причёску иль одежду,

И поучение твоё не кажется особо

Изысканным, а сляпано небрежно.

Мне помнится, что был герой могучий

(я речь веду о короле Гийоме[2] , слышь-ка!),

И хоть он был владыка мощный, тучный,

А только в Англии по-прежнему язык английский.

А здесь народ всё более французский,

И я хочу, чтоб и в моей отчизне

Всё, что написано и сказано изустно,

Всё было по-французски, ныне чтоб и присно.

И беспокойство это меня гонит

Из края в край, бреду в слепой надежде,

Узнать значенье слов Судьба и Родина

О чём иные не задумывались прежде.

О чём никто из англичан не знает,

Но пусть никто из них не оскорбится,

Когда услышит, что «собака лает,

А ветер носит», кто б мог усомниться?

К сожалению, сатиры и послания Мишеля Бибо настолько длинны, что переводить их целиком нет никакой возможности. Они действительно слишком занудны и даже заунывны. Но написаны они были на темы дня, сатиры высмеивали лень и скупость, зависть и невежество (всего четыре, но на 60 страниц), послания отличались политической направленностью и вполне могли бы сойти за передовицы, песенки Бибо, написанные на мотив известных детский песенок, были насыщены полемикой эпохи, а если и говорили о чём-то нейтральном, например, о вине, то можно не сомневаться – автор выкажет всю свою эрудицию, всё, что он знает о вине и его свойствах, всё, в чём можно обвинить вино и за что можно его восхвалить, всё окажется в песенке, которая, увы, уже и не песенка вовсе, а учёный трактат, хоть и в рифму, и на весёлый мотив.          

Вот куплет, который Бибо дописал к известной французской песне «Шануан из Оксельруа»:

Вот как гуляли отцы наши, предки,

Вместе собравшись за трапезой вольной,

На берегу Луары,

Среди французов поэты не редкость,

 Бахусу славу поют и не только,

И молодой и старый.

Видели мы шануанов много,

Все говорят они «Слава Богу»

Богу хвала и вину, а как же!

Если винцо – надо выпить дважды,

Трижды – если то бражка!

Конечно, такие стишата нам по душе. Как всякий нормальный поэт, Бибо воспевал прекрасных дам, любовь, страсть и тому подобное. Правда, всё с каким-то вывертом. Вот, например:

Власть глаз

Так вы хотите обмануть того, кто любит?

Ну, что ж, попробуйте и даже постарайтесь,

Ругайтесь и капризничайте, губки

Свои прелестные в гримаске надувайте.

Прикиньтесь недотрогой и гордячкой,

Несите вздор, комедию ломая,

Дразните и подначивайте, ларчиком

Без ключика, шкатулочка резная.

Дохните холодом, надменная весталка,

В свидетели хоть Бога призовите,

Скажите, что ни капельки не жалко,

Того, кого зовёте «небожитель»!

Глаза вас выдадут, глаза – души зерцала,

В них вы без грима, без румян и  без наряда,

В них – искренность, в них высшее начало,

Надежда, упоение и радость!

Сравнить ли их с водой ручья кристалльной,

В которой солнца брызги неизменны,

В них вижу я корабль, и берег дальний,

И с корабля сходящую Елену.

Пока течёт Святой Лаврентий к морю,

Пока канадцы проклинают зимы,

Пока Медведица Большая ищет полюс,

В твоих глазах – неопалимая купина.

Когда б нам встретиться с тобою взглядом,

Огонь любви нас сжёг бы непременно.

Моя царица, вестница, наяда,

В твоих глазах судьба моя, Елена.

Как по мне, так и ничего себе стишки. Конечно, это не размах Эмиля Неллигана, не изыск Эктора де Сен-Дени Гарно, не сумасшедшинка Поля-Мари Лапуэнта, но всё же... Ведь это самое-самое начало!

---

[1] Имя корреспондента, очевидно, выдуманное.

[2] Гийом Завоеватель, английский король, который, будучи нормандцем, хотел навязать англичанам не только католическую веру, но и французский язык.