Антологии квебекской литературы - 12 - Мишель Бибо; Цензура в Квебеке(1)

История французской Канады – это история Церкви во французской Канаде.

Таков тезис двух авторов, Пьера Эбера и Патрика Николя, написавших книгу «Распятая Книга» о цензуре в литературе Квебека (1625-1919). Цитата, вынесенная в название этой статьи, принадлежит перу Ролана Уда, который написал в Малом философском журнале (осень 1986) о Доминике-Сезиасе Гонтье (1853-1917). Гонтье был одним из основополжников, вернее – теоретиков цензуры в Квебеке. Но не станем торопиться, а поведём разговор о том, как получилось, что в Квебеке вплоть до самой «тихой революции», т.е. до 1960 года многие и многие книги оказались под запретом.

Книга Эбера и Николя – это практически первое серьёзное исследование эволюции цензуры в Квебеке. Авторы пользовались архивными документами: официальные циркуляры епископата, письма к приходским священникам, а так же статьи в религиозных периодических изданиях.

Авторы различают в цензуре то, что было «предписано», а именно те духовные и моральные ценности, которыми должны были оперировать священники, и то, что было по тем или иным причинам «запрещено» (по-французски : prescription et proscription).

Ещё один аспект книги – автоцензура – пожалуй, самый интересный, ведь речь идёт о том, как писатели сознательно ограничивали свою речь, чтобы остаться в рамках дозволенного, и как пытались они сказать больше, чем то, что им позволялось: докса). Увы, этот аспект раскрыт авторами далеко не полно.

Нас в этой книге заинтересовала хронология и периодизация цензуры, потому что первый из рассматриваемых периодов соответствует тому времени, когда возникали и исчезали одна за другой газеты, а литература была в основном «газетной».

Так вот, первый период, предцензурный, начинается с идеи планомерной евангелизации индейцев (1625). К этому времени было запрещено всего несколько произведений: скандально известный памфлет «Анти-Котон», который был ответом на доктрину иезуита Котона, бывшего духовного отца и исповедальника королей Франции Анри IV и, тогда ещё не совершеннолетнего, Луи XIII. После убийства Анри IV, иезуиты были косвенно обвинены в причастности к убийству, потому что убийцей оказался фанат-иезуит. Котон написал и опубликовал учёное письмо, объясняющее непричастность иезуитов к этому убийству. Но «Анти-Котон» был написан гораздо задорней и живее; саркастичный и едкий памфлет был благоразумно запрещён церковью.

В 1694 году церковь в Квебеке запретила пьесу Мольера «Тартюф», но в общем и целом до 1760 года в Квебеке цензуры как таковой не существовало. Удивляться этому не приходится, потому что печатных станков в Квебеке не было, а книги привозились из Франции, где они уже прошли цензуру. Печатные станки появились при англичанах, тогда же появились первые газеты, которые тогда ещё широко пользовались свободой слова, муссируя само это понятие. Чтение тогда было «глубинным», потому что книг было мало и они то и дело перечитывались, не то что теперь, когда книг столько, что не успеваешь уследить за тем, что выходит в свет. Население было в большинстве своём безграмотным, умеющие читать читали вслух. Театр поэтому же развивался быстрее, чем беллетристика. Многие пьесы оказывались черезчур злободневными, они вызывали недовольство не только духовников, но и правительства, от которого отцы церкви зависели.

В первые десятилетия XIX века цензура ещё не так свирепа, но всё же в 1810 году газета «Канадец» была запрещена, к чему духовенство несомненно приложило руку, прячась за постановления правительства, а в 1820 и в 1827 годах два священника, сотрудничавшие с газетами, были отлучены от церкви и лишились сана. Пока ещё это только азы цензуры, относительно беспомощные, немощные, но это и опыт, приобретение навыка и убеждения в необходимости «принятия мер», своего рода пропедевтика.

Очень скоро церковные власти организовали систему внедрения своих идей: с основанием газеты «Церковные Ведомости» (аналогия прямая) в 1840 году начинается период официальной цензуры. Возникает «Собрание достойных книг», своего рода приходская библиотека, в которой все книги должны были получить имприматур священника. Кстати сказать, первый список запрещённых книг был опубликован в Нидерландах в 1529 году, а затем уже в Венеции, в Париже, и только в 1564 году в Риме. Сейчас о таком бы сказали «инициатива на местах». Зачем нужен был контроль за чтением, думается, объяснять не надо. Тем более в условиях, когда государственная власть находится в руках протестантов, а буржуазная элита слишком либеральна.

В 1844 году создан Канадский Институт, общество бесед с канадской молодёжью, что должно было позволить сразить как внешнего врага, так и внутреннего. При этом декларировалось, что общество это светское, не имеющее преобладающих убеждений, будь то национальные или религиозные, не исключающее ни специфических политических идей, ни каких либо источников информации, согласное принять любую доктрину с тем, чтобы её сравнить (если только не «сравнять»). Итересно, как подобное общество смогло получить благословение епископата, который в те же годы заявлял, что «никому не позволительно быть свободным в своих религиозных и политических суждениях»?

Пресса, если только она следовала идеям Папино (следование революционным идеям Франции, установление всеобщего активного избирательного права, гражданские свободы...» подвергалась остракизму со стороны Церкви, которая ставила на службу сиюминутным нуждам свою духовную власть: отказ в отпущении грехов, в церковном погребении тем, кто противился установленному порядку.

Священники по-настоящему почувствовали, что у них развязаны руки в последней четверти XIX века. Это время – триумф репрессий. Цензура свирепствует, пока идут дебаты относительно образования, в том числе и университетского (1881-1891); в прессе, в связи с процессом, начатым газетой «Канада-Ревью» (1892-1894); в политике, во время избрания Вильфрида Лорье на пост премьер министра Канады (1896-1897). Церковь вмешивается буквально во всё, усматривая везде и всюду источник греха.

Развитие печатного дела не могло не оказать влияния на отношение церковных институтов к свободе слова. В начале XX века церковь вмешивается всё активней, предавая анафеме то и это, всех и вся. Впрочем, авторы книги усматривают в этом слабость церкви, не называя этот период «золотым веком» цензуры в Квебеке. Их довод – скорее изворотливость, чем фактически подтверждённое мнение: инквизиторские меры, рвение церковников, умножающих запреты, доказывает только то, что в основании своём принимаемые меры были не эффективны; если надо многожды повторять запрет, значит сам по себе запрет просто слаб.

Последний из рассматриваемых периодов, 1896-1919, назван «предписанной цензурой» и связан с социальной активностью в Квебеке начала ХХ века. Всякие печатные выпады против церкви уничтожаются мгновенно, Церковь создала две Ассоциации – католическая ассоциация канадской молодёжи и социальная католическая Ассоциации; первая ориентирована на учащихся старших классов, вторая – на работающих, обе позволяли направлять умы и регулировать умственную деятельность, душа в зародыше любое инакомыслие.

Действуя кнутом, Церковь не забывала и о прянике. Ассоциации подготавливали праздники, писания, подпитывающие католическое движение, поощрялись призами, печатались в газетах и журналах, издавались книгами. И всё это, чтобы противостоять изменениям в обществе, тому энтузиазму, который вызывался театром прежде, а теперь ещё и кино. И то и другое подвергалось беспрецедентным репрессиям. Церковь подчинила себе прессу, она курировала издание учебников для школ.

Что ж сказать в заключении? История Квебека весьма специфична, но и близка нашему сознанию. В ней нет ничего, что удивило бы нас, к чему мы не были бы готовы. Сравнение литератур Квебека и России невозможно, если не учитывать исторических особенностей этих двух стран. Когда-нибудь мы обязательно этим займёмся, а пока поблагодарим Пьера Эбера и Патрика Николя за прекрасную, серьёзную книгу, написанную страстно и очень хорошим слогом, которая позволяет нам лучше понять такое явление как Québécus Sapiens. Книга эта опирается на богатый фактуальный материал, жаль только, что она – своего рода эксперимент – не использует другие источники, кроме архивных. Известно, например, что известный американский сталепромышленник и филантроп Эндрю Карнеги в начале ХХ века предложил Квебеку построить большую библиотеку в Монреале, но его предложение было отвергнуто – почему? Почему также предложенный Оноре Мерсье в 1883 году проект закона о создании публичных библиотек в Квебеке был принят только в 1959 году, восьмюдесятью годами позже, чем то произошло в Онтарио? Можно предположить, что это были акты всемогущей цензуры.

Досадно и то, что авторы ограничили своё исследовние 1919 годом. Правда, они обещали порадовать нас вторым томом, рассказывающим о цензуре в Квебеке от 1920 до 1966 года. Правда и то, что книга их датируется 1997 годом. Прошло уже двадцать лет, а второго тома нет как нет. Есть правда статья Пьера Эбера в специальном номере журнала «Голоса и образы» за 1998 год, но только статья, т. сказать наброски, но не сама книга.

Резюмируем кратко всё, что было сказано выше. Итак, есть три типа цензуры: предваряющая, требующая имприматур, запрещающая и карающая (список запрещённых книг в Квебеке назывался «Индексом») и предписывающая: «читай это!», что подразумевает «не читай всего остального!». Цензура характеризуется уровнем терпимости, а он зависит от общественных устоев и ценностей. Таким образом, цензура оказывается своего рода барометром общественного сознания, реагирующим на всё, что пишется и издаётся.

Всего интересней механика «Индекса». Церковь в Квебеке старалась сделать так, чтобы между пером писателя и типографией был барьер, который всецело находился бы в руках Церкви. Но развитие средств массовой информации подорвало силы Церкви, ей не хватало цензоров, чтобы уследить за всем, а то, что предавалось анафеме пост-фактум, показывало лишь слабость самой Церкви.

Мы поговорим в своё время о цензуре в Квебеке после первой мировой войны, когда подойдём вплотную к этому периоду в квебекской литературе.

Мишель Бибо 

(1782-1857)

Вот, наконец, мы начинаем разговор о настоящем квебекском поэте, т.е. не о французе, который приехал, поселился здесь, возлюбив этот край, возможно, женился и обзавёлся семьёй и практически стал «местным». Тем более, если он здесь похоронен.  Но Мишель Бибо родился в Монреале, по ту сторону горы, в деревне, которая тогда уже называлась Кот-де-Неж. Он был одним из девяти детей Мишеля-Анжа Бибо, земледельца. Родился он 19 января 1782 года. Его мать была ничем не примечательной крестьянкой, Сесилия-Клеманс Френ.

Мишель Бибо тоже должен был стать земледельцем, но был он ребёнком болезненным, а потому и особенно любимым. В ту эпоху детская смертность была велика, чуть ли не половина детей умирали не дожив и до трёх лет. Можно считать, что Мишелю повезло родиться таким хилым, но всё же живучим. Был он ребёнком нежным, любящим мать и боящимся отца, что не удивительно: ведь отец надеялся, что сын будет ему помощником и уж никак не нахлебником.

Мать настояла, чтобы дать сыну образование. Известно, что в неполные 18 лет Мишель Бибо поступил в монреальский колледж Сен-Рафаэль, учился там шесть лет до 1806 года, получил диплом учителя. В то время не было специализации, учитель должен был уметь всё, но Бибо всего больше любил преподавать математику (странно, правда, когда речь идёт о поэте). Он даже издал собственный учебник: «Математика в четырёх частях», написанный сухо и педантично. Одновременно с преподаванием Бибо сотрудничает с монреальскими газетами. В 1813 году он становится журналистом в газете «Наблюдатель», а четыре года спустя вместе с Жозефом-Виктором Делёрмом уже издаёт « Аврору», еженедельную газету, в которой политика соседствует с околонаучными статьями и литературными произведениями. В 1819 году «Аврора» слилась с «Канадским Наблюдателем», а Бибо стал его редактором. В октябре того же года Бибо согласился редактировать ещё одну газету «Курьер Нижней Канады», принадлежавшую всё тому же Делёрму. Эта газета продержалась меньше года, а «Канадский Наблюдатель» издавался ещё три года. После чего на три года Бибо отошёл от журналистики, всецело посвятив себя преподаванию.

Впрочем, однажды попробовав, от журналистики отрешиться трудно. И вот в 1825 году Бибо снова открывает уже не газету, а ежемесячный журнал, на этот раз свой, в котором он сам же и редактор. «Канадская библиотека» публикует различные исторические материалы, научные заметки и литературные произведения друзей и сподвижников Бибо, в числе которых были эрудит, историк и архивист, коллекционер и общественный деятель Жак Виже, медик и журналист, политик и замечательный оратор Жак Лабри,  другой учёный, доктор медицины, биолог и политик, занимавший высокие посты в правительстве Нижней Канады Жан-Батист Мейёр. В 1830 году Бибо закрыл свой журнал, чтобы редактировать еженедельную политическую газету «Обозреватель», которая, увы, закрылась в июле 1831, не сумев найти своего читателя.

В 1832 году – ежемесячник «Журнал Нижней Канады», последнее издание Мишеля Бибо, как редактора. Двумя годами назад он опубликовал первую в истории французской Канады книгу стихов « Послания, сатиры, песни, эпиграммы и другие сочинения в стихах». Однако и это предприятие не вызвало восторга у публики. Критика была безжалостна. Бибо просвещал, иронизировал, пытался объяснить пороки и прославить героев, но всё выходило у него на дрянной морализаторский манер. Ни тебе оригинальности, ни даже простоты, а только тоску наводящая вычурность в духе Буало, ни спонтанности, ни теплоты, а всё каркающий сарказм и пессимизм.

И то же в его трёхтомной истории Новой Франции, то же – в «Арифметике для начальной школы», то же в «Рассуждениях по поводу прошедших выборов в западной части Монреаля». Всё – топорно, как дровосек, который на скорую руку делает себе хижину. В 1842 году – ежемесячник «Канадская энциклопедия» всецело посвящённый литературе, истории и искусствам. И опять неудача. Меньше чем через год журнал перестал существовать. После чего Бибо подвизался переводчиком при «Канадском земледельческом журнале», при Геологической Комиссии Канады. Будучи сторонником английской системы правления, Бибо сочинял свою «Историю Новой Франции...» предвзято, чем возмутил всё общество, хотя и в этом деле он был первопроходцем.  Просто удивительно, как порой несправедлива судьба. Столько усилий! Столько горячего желания просвещать народ, наставляя его на путь истинный! Почти сорок лет журналистской и издательской деятельности... и всё – псу под хвост!

Один из самых известных современных квебекских авторов Виктор-Леви Больё, о котором мы обязательно будем говорить отдельно, издал прелюбопытную антологию «Учебник малой литературы в Квебеке». Ничего удивительного, что он упоминает в нём сочинителя Бибо. Его вирши вписываются в эту антологию за милую душу. Больё поставил в учебник длинную поэму Бибо в рубрику «Великие люди или искусство славословия». В поэме Бибо воспевает вождей индейцев, сравнивая их с великими ораторами древности: Демосфеном, Цицероном, с великими полководцами, например, с Александром, с поэтами...

 Интересно, однако, что совсем недавно издательство «Красные Травы» выпустило переиздание сборника стихов Бибо. Что это? Переоценка ценностей? Запоздалое признание заслуг этого слегка приплющенного человека?

Вот как описывает Мишеля Бибо известный квебекский историк литературы Ги Фрего: «...его голова не была «рылом Мирабо», отнюдь. Нахлобученный парик, весьма символично, на искорёженном, вмятом и плоском черепе, маленькие блестящие глазки, монументальный носяра, обвисшие толстые щёки, рот, точно прорезанный серпом, вытянутый подбородок...». И это при том, что «суровый морализатор, сухой и ограниченый педант». Похоже, что Бибо действительно был пренепреятнейшим типом. Да, был он упорным, трудолюбивым, как истинный земледелец, но затворник и брюзга, который не подпускал к себе близко даже родных, предпочитая предаваться литературному труду (а точнее – литературной каторге!). Один из его девятерых детей, Франсуа-Максимильен Бибо, человек совсем не простой судьбы (к сожалению, обо всех не расскажешь, «нельзя объять необъятное», как говорится) отзывался об отце в совсем других выражениях: был он добрым и сопереживающим, но будучи человеком серьёзным и авторитарным, не допускал никакой фамильярности.

А теперь позвольте несколько стихов из сборника Мишеля Бибо « Послания, сатиры, песни, эпиграммы и другие сочинения в стихах».

Корреспонденту «Геральда», подписавшемуся «Симон», который

недоумевал, почему канадцы французы не хотят сменить язык (1823)

Ты рёхнулся видать, совсем с ума свихнулся,

Я ничего в твоих речах не понял.

Ты впрямь решил, что можно дух свой

Сказать словами скудными Симона[1]?

Ты можешь сердце взять, язык – попробуй,

Его не сменишь, как причёску иль одежду,

И поучение твоё не кажется особо

Изысканным, а сляпано небрежно.

Мне помнится, что был герой могучий

(я речь веду о короле Гийоме[2] , слышь-ка!),

И хоть он был владыка мощный, тучный,

А только в Англии по-прежнему язык английский.

А здесь народ всё более французский,

И я хочу, чтоб и в моей отчизне

Всё, что написано и сказано изустно,

Всё было по-французски, ныне чтоб и присно.

И беспокойство это меня гонит

Из края в край, бреду в слепой надежде,

Узнать значенье слов Судьба и Родина

О чём иные не задумывались прежде.

О чём никто из англичан не знает,

Но пусть никто из них не оскорбится,

Когда услышит, что «собака лает,

А ветер носит», кто б мог усомниться?

К сожалению, сатиры и послания Мишеля Бибо настолько длинны, что переводить их целиком нет никакой возможности. Они действительно слишком занудны и даже заунывны. Но написаны они были на темы дня, сатиры высмеивали лень и скупость, зависть и невежество (всего четыре, но на 60 страниц), послания отличались политической направленностью и вполне могли бы сойти за передовицы, песенки Бибо, написанные на мотив известных детский песенок, были насыщены полемикой эпохи, а если и говорили о чём-то нейтральном, например, о вине, то можно не сомневаться – автор выкажет всю свою эрудицию, всё, что он знает о вине и его свойствах, всё, в чём можно обвинить вино и за что можно его восхвалить, всё окажется в песенке, которая, увы, уже и не песенка вовсе, а учёный трактат, хоть и в рифму, и на весёлый мотив.          

Вот куплет, который Бибо дописал к известной французской песне «Шануан из Оксельруа»:

Вот как гуляли отцы наши, предки,

Вместе собравшись за трапезой вольной,

На берегу Луары,

Среди французов поэты не редкость,

 Бахусу славу поют и не только,

И молодой и старый.

Видели мы шануанов много,

Все говорят они «Слава Богу»

Богу хвала и вину, а как же!

Если винцо – надо выпить дважды,

Трижды – если то бражка!

Конечно, такие стишата нам по душе. Как всякий нормальный поэт, Бибо воспевал прекрасных дам, любовь, страсть и тому подобное. Правда, всё с каким-то вывертом. Вот, например:

Власть глаз

Так вы хотите обмануть того, кто любит?

Ну, что ж, попробуйте и даже постарайтесь,

Ругайтесь и капризничайте, губки

Свои прелестные в гримаске надувайте.

Прикиньтесь недотрогой и гордячкой,

Несите вздор, комедию ломая,

Дразните и подначивайте, ларчиком

Без ключика, шкатулочка резная.

Дохните холодом, надменная весталка,

В свидетели хоть Бога призовите,

Скажите, что ни капельки не жалко,

Того, кого зовёте «небожитель»!

Глаза вас выдадут, глаза – души зерцала,

В них вы без грима, без румян и  без наряда,

В них – искренность, в них высшее начало,

Надежда, упоение и радость!

Сравнить ли их с водой ручья кристалльной,

В которой солнца брызги неизменны,

В них вижу я корабль, и берег дальний,

И с корабля сходящую Елену.

Пока течёт Святой Лаврентий к морю,

Пока канадцы проклинают зимы,

Пока Медведица Большая ищет полюс,

В твоих глазах – неопалимая купина.

Когда б нам встретиться с тобою взглядом,

Огонь любви нас сжёг бы непременно.

Моя царица, вестница, наяда,

В твоих глазах судьба моя, Елена.

Как по мне, так и ничего себе стишки. Конечно, это не размах Эмиля Неллигана, не изыск Эктора де Сен-Дени Гарно, не сумасшедшинка Поля-Мари Лапуэнта, но всё же... Ведь это самое-самое начало!

---

[1] Имя корреспондента, очевидно, выдуманное.

[2] Гийом Завоеватель, английский король, который, будучи нормандцем, хотел навязать англичанам не только католическую веру, но и французский язык.

Антологии квебекской литературы - 1760-1895 - 11 Joseph Quesnel

Патриотический романтизм

Этой тетрадью мы открываем новый период в литературе Квебека, 

период национального становления (1763-1895).

В начале несколько цифр. После завоевания Новой Франции численность франкоязычного населения сначала несколько уменьшилась, а потом резко возрасла, от 70000 в 1760 году до 670000 в 1851. Но за первых 90 лет английского правления пропорция франкоязычного населения в Квебеке упала до 75%. Некоторые районы, такие как Кантон де л’Эст, всё, что южнее Монреаля и вся западная часть Квебека стали преимущественно англоязычными. Но всего больше англичане (так мы будем называть всё англоязычное население) селились в городах, где их было до сорока процентов, а в Монреале в середине 19 века они составляли численное большинство.

Как мы уже говорили прежде, условий для возникновения франкоязычной литературы в эти годы практически не было. Подавляющее большинство французов (так мы будем называть франкоязычное население, которое называлось сперва «поселенцы», потом просто «канадцы», то «франко-канадцы», после завоевания, а после «тихой революции» «квебекцы») было неграмотным, университетов просто не было, а школ было до крайности мало.

В главных городах, Монреале и Квебека вся интеллектуальная элита была англоязычной, а та мизерная часть франкоязычной элиты, что удержалась в городах (а не вернулась во Францию), была обязана общаться с победителями на их языке и занимала не самые высокие посты переводчиков или библиотекарей. Французский был языком церкви и семьи, разумеется, но его престиж был чрезвычайно низок. Администрация, коммерция, индустрия – всё говорило на английском. Английский проникал во французскую речь, претерпевал определённые изменения, но английские слова выпирали, резали слух, задевали национальное самосознание.

В своём романе «Шарль Герэн», опубликованном в 1853 году, Пьер-Жозеф-Оливье Шово, один из немногих франкоязычных авторов того времени довольно хорошо обрисовал современную лингвистическую ситуацию в Квебеке : «Люди образованные в общей пропорции вероятно более повинны в искажении языка, чем люди низших сословий. Они виновны в том, что небрежно произносят французские слова и используют множество англицизмов. А рабочие в городах, похоже, настолько привыкли к английским терминам, что просто забыли их французские эквиваленты».

Мы ещё не раз вернёмся к языковому вопросу, а пока наметим в общих чертах основные тенденции в литературном производстве Квебека конца восемнадцатого и начала девятнадцатого веков.

Журнализм называют колыбелью франко-канадской литературы. Первая газета стала выходить начиная с 21 июня 1764 года. Называлась она «Газета Квебека», была двуязычной, потому что издатели её, два англичанина, Вильям Браун и Томас Гилмор, понимали, что они должны завоевать симпатии подавляющего большинства населения, которое было тем не менее франкоязычным. Вот, как они определили цель своей газеты:

«Мы намерены публиковать её на английском и французском языках (...), чтобы знакомить читателей с тем, что происходит в мире, в политике и бизнесе (...). Мы предполагаем непредвзято комментировать и то, что происходит в стране, интересные дебаты, политические акции и всё то, что может быть необычайного и что может привлечь внимание читателей, развлечь их или дать им полезную информацию (...)».

Надо напомнить современным читателям, что новости в то время приходили, пока была навигация. На зиму она прекращалась, вот тут и возникла надобность в литературных изысках, чтобы заполнить газетные страницы и не потерять читателей.

В этой первой передовой статье многожды упоминается о свободе прессы. Не без усмешки приходится заметить, что сравнение английского и французского текста этой статьи наводит на определённые размышления относительно этой самой свободы. Буквально: « …Il y a lieu d’espérer qu’une gazette soigneusement compilée, écrite avec choix des matières, sans partialité et avec une liberté convenable, ne manquera pas d’être encouragée… », а в английском варианте выделенное курсивом было : « … will be written with accuracy, impartiality and freedom… ».

Для французов «подобающая свобода», а для англичан просто «свобода».

В 1778 году была создана «Монреальская коммерческая и литературная газета»,  которая в скором времени стала просто литературной.  Издавали её два француза, Флёри Мепле и Валентэн Жотар. Была эта газета исключительно франкоязычной, в ней не было политического трёпа, не было новостей из-за границы, совершенно не было рекламы (нам, современным читателям русскоязычной прессы в Монреале, трудно представить это), но были сообщения о всякого рода интеллектуальных скандалах и склоках, истории и анекдоты из местной жизни. В целом же это была первая попытка создать свою литературу и идеологию, попытка, обречённая на провал (газета просуществовала два года, но возродилась, правда на очень короткое время, как феникс из пепла, в 1785 году). Вообще же общая идея газеты была со слов Мепле следующей:

«Пробудить дух канадцев распространяя знания и позволить им свободно выражать свои мысли посредством газеты».

(Вот бы и нам так!)

Об издателях этой газеты стоит сказать пару слов. Мепле и Жотар были людьми исключительными. Мепле родился недалеко от Лиона в 1735 году; был он хорошим типографским рабочим, по духу – либеральный буржуа, демократ и республиканец. Из-за своих идей, он вынужден был покинуть Францию, он отправился в Лондон, где повстречался с Бенжамином Франклином в 1773.  Видя в Мепле человека близкого ему по идеологическим устремлениям, Франклин предложил Мепле переехать в Америку. В 1775 году, в период американской революции, Мепле приехал в Квебек, получив в 1776 году от американского конгресса двести долларов,  сумма по тем временам достаточная, чтобы купить печатный станок.

Мы уже говорили о «свободе» прессы в Квебеке, Мепле вскоре был арестован по обвинению в сотрудничестве с врагами Британской короны.

Валентэн Жотар был главным редактором газеты, был он адвокатом, приехал в Канаду в 1768 году и тогда уже зарекомендовал себя как полемист. Жотар публиковал свои статьи под множеством псевдонимов. Так же поступали и практически все авторы газеты, что оберегало их до поры до времени от возможных гонений со стороны английской администрации. Жотар критиковал всех и вся, в частности он разнёс в пух и прах многих франкоязычных поэтов Квебека за «несовершенный язык». Характер у него был тяжёлый, склочный. По приказу тогдашнего генерала-губернатора, швейцарца Хальдимана, его арестовали вместе с Мепле за его статью «Чем хуже, тем лучше» в последнем номере газеты от второго июня 1779 года. Пьер де Саль Латерьер, который делил с Жотаром тюремную камеру, напишет в своих мемуарах, что Мепле и Жотар только и делали, что напивались, а затем ругались, чуть только дело не доходило до мордобоя.

В это время во Франции случилась революция и вольтерьянский дух витал в умах интеллектуальной элиты Квебека. «Литературная газета» была официальным печатным органом Монреальской Академии, которая была создана в те же годы. Предположительно, члены этой интеллектуальной организации и были авторами газеты. 30 декабря 1778 года Монреальская Академия на страницах газеты потребует от правительства Хальдимана официального её признания. Месьё де Монгольфьер напишет губернатору длинное обвинительное письмо, в котором опять встанет вопрос о свободе печати. В том же номере будет, кстати сказать, опубликована поэма Вольтера, которого издатели газеты ценили прежде всего как поэта, игнорируя его философию.

В ответ на письмо де Монгольфьера, Хальдиман учредит институт цензоров, а через десять месяцев и вовсе закроет газету. Вместе с газетой исчезнет и эфемерная, утопическая Академия.

И всё-таки это было начало. Продолжение последовало в 1806 году, когда была основана газета «Канадец», как противовес ставшей совершенно проанглийской «Газете Квебека». Речь здесь идёт о франкоязычных или двуязычных газетах, потому что были и англоязычные, например, «Mercury». Основали «Канадца» Пьер Бедар вместе с двумя адвокатами, Жаном Томасом Ташро и Жозефом Луи Боржиа, и врачом, Франсуа Бланше; все они были членами национальной Ассамблеи в Квебеке. Были они замечательными ораторами и газета их была политически ангажированной, настолько, что уже через полтора года её редакторы Бланше и Ташро были арестованы, а газета закрыта.

И опять газета возродилась в 1820 году, и опять слово «свобода» стало основным мотивом публикаций газеты. Пример «Канадца» вдохновил на создание других газет, также певших гимн свободе, особенно после событий 1837 года (восстание Патриотов). Рассказывать о каждой из этих газет было бы слишком длинно, поэтому мы ограничимся только упоминанием их названий: «Курьер Квебека» (1807), «Канадский обозреватель» (1817), «Заря» (1818), «Канадская пчела» и «Минерва» (1827) под редакцией Анри Мезьер и четыре периодических издания Мишеля Бибо: «Канадская библиотека» (1825), «Обозреватель» (1830), «Журнал Нижней Канады» (1832) и «Канадская энциклопедия» (1842).

Газеты публиковали статьи, письма читателей и их критические замечания, фельетоны, сатиры... Как ни удивительно, но одним из ведущих газетных литературных жанров стала поэзия. Если мы развернём современные газеты, то мы не заметим в них стихов, разве что к случаю. Правда, была «Литературка» в советской России. Там бывали стихи. Как сейчас, есть ли  в современной ЛитГазете стихи – не знаю.

Стихи, а вернее – рифмованные строчки во франкоязычных газетах начала девятнадцатого века на самые разнообразные темы, были на злобу дня, всё же это было время революций, французской, американской, Наполеон, войны...

Были стихи патриотические, как, например, «Патриотическая песня» (1826) Огюстина Морэна, будущего основателя «Минервы»:

Страна моя, взгляни, как Великобритания

Повсюду правит леопардом права;

И ты не бойся ужасов восстания,

Нас защитит её немеркнущая слава.

В пределах наших я б почил в спокойствии,

Оберегаемый её могучим войском и,

Если суждено тебя покинуть,

Отчизна, я бы предпочёл навеки сгинуть.

Сейчас без недоумения невозможно читать подобные строки. Это и не поэзия вовсе, а какое-то мерзкое лизоблюдство по отношению к захватчикам. Но подобного рода продукции было предостаточно. Конечно, историю литературы создают не такие вирши. Остановимся подробней на газетной поэзии (а другой и не было) в Квебеке рассматриваемого нами периода. Поговорим о поэтах. Их судьбы весьма характерны и, рассказывая об отдельных поэтах, мы надеемся дать нашим читателям общее представление о поэзии Квебека в целом.

Жозеф Кенель (1746-1809)

У всякого народа есть свои самородки. Вспомнить хотя бы Ломоносова... Таким вот Ломоносовым в Квебеке был Жозеф Кенель. Всякое сравнение хромает, но тем не менее. Кенель не был учёным, но был дельцом и поэтом. Первым поэтом в Квебеке, не лучшим, но первым.

Итак, Жозеф Кенель родился 15 ноября 1746 года в Сен-Мало, во Франции. Замечательно, что первый среди квебекских поэтов был из того же города, что первый французский путешественник, достигший берегов Америки. Подобно Картье, Жозеф Кенель тоже много путешествовал в молодые годы. Он побывал в Индии и на Мадагаскаре, во Французской Гвинее и в Бразилии, на Антильских островах прежде, чем он посетил Канаду, в 1779 году, где решил остаться навсегда.

Его отец был богатым негоциантом, сын пошёл по стопам отца. Он успешно торговал пушниной. Он сохранил свои связи с Францией, в Бордо проживал его брат, с которым они успешно работали вместе. Из Бордо брат посылал вина, которые высоко ценились в Новом свете. И всё бы ничего, если бы не французская революция, если бы не американская революция, если бы... вообще политика того времени имела хоть какую-то стабильность. Сообщение между Америкой и Францией было всегда под угрозой со стороны корсаров. Пираты, а иногда и англичане перехватывали корабли. Одна из версий биографии Кенеля говорит, что его корабль, который перехватили англичане вёз «гуманитарную помощь» американским повстанцам, оружие и продовольствие. Англичане привели корабль в Галифакс. Кенелю удалось бежать, но с той поры он был вынужден оставаться на американском континенте. Тогдашний губернатор Канады Хальдиман дал ему охранную грамоту, но запретил сношения с Францией.

В 1780 году Кенель берёт в жёны Мари-Жозефт Деланд, тоже родом из Сен-Мало, приёмную дочь крупного квебекского торговца Мориса Режи Блондо. Разумеется, Кенель входит в долю. Но англичане не дают французам торговать свободно. Поэтому Кенель подписывает петиции от купцов, требующие пересмотра конституции (1784) и правил торговли (1790).

Впрочем, нас мало интересует насколько успешним купцом был Жозеф Кенель. Главным для нас является то обстоятельство, что Кенель не был чужд общественной жизни. Он особенно интересовался театром и в 1780 и в 1783 году участвовал в любительских спектаклях. А вот дальше начинается ломоносовщина. Оказывается, Кенель сочинял музыку. Одно из его произведений прозвучало на Рождество в 1784 году. Сам он по этому поводу написал  в своём дневнике следующее: «Они называют мою музыку безумной. В лучшем случае – для театра!». В 1788 году мы находим его в списках профессоров. С 1791 по 1793 годы он числится капитаном народного ополчения в Квебеке. В те же годы Кенель – регистратор в приходе Нотр-Дам.

В 1788 году Кенель получил разрешение на выезд, он отправился сперва в Англию по торговым делам, затем в Бордо, чтобы возобновить свои связи с семьёй, в частности, с братом, поставщиком вин.

Не исключено, что Кенель планировал вернуться во Францию, но испугался революции. В ноябре 1789 года, вернувшись в Канаду, в Монреаль, Кенель организует «общественную» театральную труппу, в которую входят его друзья: Луи Дюлонпре, Пьер-Амабль де Бон,  Жан-Гийом де Лиль, Жак-Клемен Эрс и другие. Дюлонпре превращает свой вместительный дом в театр, делает декорации, освещение, нанимает музыкантов, оповещает через прессу о предстоящем спектакле, продаёт билеты, нанимает обслугу.

Увы, уже 22 ноября, Франсуа-Кзавье Латур-Дезери, монреальский кюре произносит гневную проповедь, в которой клеймит театр, как вредное заведение, развращающее нравы, и грозит, что откажется причащать всякого, кто будет участвовать в спектаклях или посещать их.

Сразу же после большой мессы Кенель и де Лиль выступают с протестом, обращаясь к генеральному викарию Габриэлю-Жану Брасье. Надо сказать, что Кенель и его труппа не были последними людьми в городе. Викарий обратился за советом к магистру Юберу, епископу Квебека, тот осудил поведение кюре, чем косвенно способствовал открытию первого театрального сезона в Квебеке. Однако полемика относительно «моральности» театра продолжалась уже на страницах газет. Кенель внёс свою лепту в эту полемику, написав и опубликовав 7 января 1790 года пространное письмо в «Монреальскую Газету». В этом письме он говорит о пользе театра. Между тем его труппа представила шесть пьес, в том числе «Колас и Колинетт», комическую оперу Кенеля. Публика и критика хорошо приняли эту пьесу в трёх актах и 14 ариях, но давление церкви было велико и поэтому Кенель и его труппа решили ограничить круг зрителей, а потом на некоторое время вовсе перестали ставить спектакли.

В начале 1790 годов Кенель путешествует по английской Канаде с коммерческими целями, но в 1793 году отходит от дел и поселяется в Бушервиле, куда перемещается культурная жизнь канадских французов. В 1804 году лорд Селкирк (тот, что организовал ирландскую и шотландскую иммиграции в Канаду) запишет в дневник: «Аристократия региона (Монреаль) собирается в Бушервиле, без участия англичан». Говорящая заметка.

Начиная с 1799 года Кенель всецело посвящает себя поэзии. Он пишет три внушительные поэмы и ему очень хочется, чтобы о них узнали, хотя бы близкие и друзья. К сожалению, тогдашняя социальная обстановка в Квебеке не способствовала проявлению интереса к произведениям Кенеля. Несколько его текстов будут опубликованы в газетах под псевдонимом Ф (Франсуа). Прелестная песенка о Бушервиле говорит о милых радостях деревенской жизни. Поэзия Кенеля иной раз философична, созвучна Руссо и Вольтеру. В последние годы жизни Кенель как будто прощается с миром, со здоровьем, с прежними радостями, с супругой, от которой у него было 13 детей, шестеро из которых дожили до зрелого возраста. В «Послании жене» Кенель пишет:

Увы! Что сожалеть,

О том, что должно пройти,

Пусть не смущает смерть,

Она – лишь конец пути.

Кенелю не понятно, почему жители Квебека не интересуются поэзией и искусствами вообще и его поэзией в частности. В своём «Послании Месьё Лабади» (1799) он говорит, вторя Буало, о призвании поэта: «Не сладко ремесло поэта...», а в своей автобиографической поэме «Смешная досада или Потерянный Сонет» Кенель жалуется жене:

Что толку рифмовать все горести мои,

Когда их выслушать ни о кого нет время?

На что его практичная жена ответила ему:                                                                               .

Я вижу – каждый день вы пишите, мечтая,

А у меня о детях забота не простая.

Из дневниковой записи Кенеля: «Мне хочется пригласить всех друзей на ужин, запереть все двери и прочитать им все стихи моей последней пьесы». Кенель очень хотел заинтересовать своих современников идеями просвещения, он мечтал о создании Квебекской Академии. Но, увы, его мечтам не удалось реализоваться. Вот как он пишет о себе:

Всегда рассеянный мечтатель,

Всегда немного мизантроп,

Для дураков плохой приятель...

Несмотря на эти горькие размышления, Кенеля принимали тепло. Его пьесы (а он их написал четыре) ставились на  квебекских сценах. В конечном счете эти пьесы были даже изданы, правда, уже посмертно и без нот, которыми поэт особо дорожил.

Кенель не был чужд и политике, ещё бы! Одного из его кузенов гильотинировали в запале революции, а у брата в Бордо отобрали всё имущество. Поэтому Кенель занял пробританскую позицию. В 1799 году он пишет стихотворение «Приятные размышления», в котором есть такие строчки:

И Жорж, Властитель на диво,

Покоритель фрацузов строптивых,

Вернул всему миру – мир.

А год спустя Кенель написал сатирическую пьесу «Французские республиканцы или вечер в Кабаре», в которой высмеивал управителей на местах во времена Робеспьера.

Впрочем, ещё через три года, он напишет другую сатирическую пьесу «Англомания или ужин по-английски», которая выставит в смешном виде потуги французской аристократии подражать англичанам. Вот фрагмент из этой пьесы в стихах, как было принято в то время.

Месьё Применбург

А! мой зять дорогой! Ну, обнимемся, что ли?

Я не знал, что вы уж вернулись. Давно ли?

Полковник

Только что. Я вернулся проведать семью и детей.

Месьё Применбург

В добрый час.

Вдова (из рода  Применбургов)

Наша дочь, что она? Расскажите скорей.

Полковник

Всё обычно. Вчера на приёме у князя

Пили чай, и вчера ж пригласили нас тоже

К баронессе на чай. Нам хватает оказий.

Вдова

Вы уморите этак жену, прости Боже,

Сколько чая вы пьёте теперь, без конца,

А ведь наши французы, и даже вельможи,

Обходились без чая – довольно винца!

Ну, понятно, мигрень – чай – лекарство, поможет,

Но с утра и до вечера, у англичан

Научились безумству. Клянусь, не похоже,

Чтоб желудку француза на пользу был чай.

После – бледность в лице, после рези в желудке –

Вместо крепости духа – унынье и лень.

Всё от чая, поверьте, всё это не шутки,

Вот уж новшество – дрянь, дребедень!

Месьё Применбург

Мама, что вы, хотя б перед зятем

Воздержались от ваших мятежных речей.

Отказаться от чая у князя – не к стати,

Чай – оказия, так привечают друзей.

Вдова

Извини, это – чушь, привечают не этим.

(...)

Месьё Применбург

Слишко держитесь вы за французские нравы.

Вдова

Наши предки не часто бывали не правы.

Месьё Применбург

Ваше слово последнее... Только теперь

По-английски всё, матушка. Проще, поверь,

Перенять их манеры, чем следовать нашим.

Вдова

Перенять их! Уволь! Я горжусь эпатажем!

Гнуть хребет! – без меня! Обезьянничать – нет!

Как хотите, а в чае я вижу лишь вред! (уходит)

Месьё Применбург (глядя ей вслед)

Я сдаюсь, не могу я внушить мамàн новую светскость (...)

Резюмируя, мы можем сказать, что Жозеф Кенель не был великим поэтом, его заслуга лишь в том, что он был первым и действительно любил словесность. Мишель Бибо, о котором мы поговорим в следующем номере Квебекских Тетрадей, так благодарно скажет о нём: «Нет канадца сколько-нибудь образованного, который не знал бы хоть несколько строк из сочинений покойного Жозефа Кенеля и не отметил бы в них действительного поэтического дарования».

Сегодня творчество Кенеля основательно забыто, его стихи редко включают в антологии (в частности, их нет в книге «Поэты Квебека», единственной антологии поэзии Квебека на русском языке), но всё же имя его достойно хотя бы упоминания.